Вадим Климов – Больные пьесы (страница 1)
Больные пьесы
Вадим Климов
© Вадим Климов, 2025
ISBN 978-5-0068-0839-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Хтонь несусветная. Трагедия
Действующие лица:
ГОЛОС.
САВАОФ, мужчина старше 50 лет, принявший неизбежное.
ТАМАРА, женщина 45 лет в поисках счастья.
МАРТА, девушка.
АФОНЯ, алкоголик, бизнесмен.
НИКИ, влюбленный.
СЕРЖАНТЮ, Шуцман.
РЯДОВАЯ, Бочкарева.
ЖЕНЩИНА, лидер группы физкультурниц.
ФИЗКУЛЬТУРНИЦЫ.
ДУХОВОЙ ОРКЕСТР.
Эпизод первый. Осень
ГОЛОС. Слова нашей песни: боль, болезнь, крест, горе-горечь, мука-мучение, несчастие, казнь, пытка, скорбь, огорчение, каторга, Голгофа, мытарство, терзание, маета, патема, патерба, сокруха, тоска, неприятность, тягота, бремя, испытание, терпение, истязание, печаль, беспокойство, замешательство, томление, грусть, кручина, ужас, заклание, гнёт, угнетение, недуг, немощь, немочь, хворь, сокрушение, слабость, обуза, недомогание, расстройство, хвороба, нездоровье, чернота, страдание.
В одной части земного шара была весна, а в другой осень. Там, где была осень, день уже стал короче ночи. В одном сером-сером городе, в самом дальнем углу заброшенного парка, в котором аллеи последний раз мели сто лет назад, а белки вырастали размером с кролика, на некрашеной скамейке, чудом сохранившейся на берегу заросшего пруда с развалившейся беседкой на острове, который торчал гнилой кочкой по середине пруда, сидел мужчина. На вид ему было больше 50 лет. Одет он был не броско, капюшон закрывал лицо, а большие затемненные очки прятали глаза. В нем ничего не выдавало шпиона, который пришел на тайную встречу, потому что он не был шпионом. Сидел он, устремив взгляд в дальний край парка, где старое неухоженное поле сливалось с горизонтом. По расслабленной фигуре было видно, что мужчина не напрягается. Любому прохожему, кто забредал в эту сторону парка, было понятно, что мужчина еще жив, ему тепло и комфортно.
Мимо скамейки пролегала дорожка, когда-то это была набережная вокруг пруда, но теперь это была еле заметная тропинка между осколками старого асфальта. Тишина и запустение поглотили этот прекрасный уголок вселенной. Там, где сидит человек, который обрел тишину и покой, найдутся люди, которые нарушат гармонию.
Из кустов, закрывающих всю правую сторону от скамьи, поправляя юбку, вышла девушка. Её юбка была короче, чем принято надевать в порядочном обществе в такую осеннюю пору. На первый взгляд, барышня не отличалась от молодых людей, которые не верят в ранний цистит.
Такая девчонка с легкой и трепетной душонкой в порыве страсти готова на подвиг во имя любви или из-за протеста, и неважно, какой сквозняк унесет ее в могилу или на небеса, что одно и то же. Она – мечта маньяка по имени Марта.
Положив на скамейку сумку, она села сверху, чтобы не замарать модные белоснежные трусы. На мужчину она посмотрела как на старую привычную мебель. А мужчина не повернул голову, и не посмотрел на Марту. Он уставился в небо.
Ветер гнал по воде желтые и красные листья, последние стрекозы садились на торчавшие из воды спины толстых и больных лещей, которые бороздили поверхность, оставляя на тине четкий кильватерный след.
Марта поковырялась в телефоне, достала наушники и вставила их в уши. Тишина вернулась, но спокойствия не было. Чувствовалась тревожность и бестолковая суета. Даже воробей покосился на девушку и отскочил подальше. Мир напрягся, но не приготовился.
Качая ногой, Марта дергала головой в такт музыки. Это раздражала все живое вокруг, и только мужчина не обращал на нее внимания. Прошло около пяти минут, ничего не поменялось, прошло еще столько же, и еще столько же. Марта достала телефон, повозила пальцем по экрану и убрала его в карман. Она перекинула ногу и блеснув трусами так, что воробей шарахнулся в кусты.
Прошло еще около пяти минут, и еще. Серая мгла растаяла по краям неба и кое-где на оставшихся листьях, по макушкам деревьев появились отблески багрового солнца, но оно быстро спряталось.
Болезненная тоска была на лицах людей. Над куполом этого мира звучало адажио соль-минор для струнных, органа и скрипки соло, написанное Томазо Альбинони незадолго до смерти в исполнении духового оркестра местного управления министерства чрезвычайных происшествий.
МАРТА. Красиво.
САВА. Красиво.
ГОЛОС. На границе неба и земли появилась синяя полоса косого дождя, подсвеченная с одной стороны нетеплым солнцем. Радости это не принесло.
МАРТА. Что видно.
САВА. Даль.
МАРТА. М.
ГОЛОС. Наконец, она замолчала, тишина стояла почти мертвая, только иногда доносился звук пролетающей стрекозы, которая носилась над водой. Когда же они сдохнут? Уже осень.
МАРТА. Посторожи место, я в кусты схожу.
ГОЛОС. Мужчина почти незаметно качнул головой и не отвел взгляда от горизонта. Девушка соскочила, схватила сумку и скрылась в кустах. Созрел сумрак, еще не наступил вечер, но стало беспросветно тоскливо. Мужчина скромно улыбнулся, уголки губ его вздрогнули, морщинки у глаз потемнели, и в его мире наступила гармония.
САВА. Спокойно.
ГОЛОС. И потемнело кругом. В тот же больной день, когда торговцы картошкой нового урожая на старом базаре закручивают себя и товар в полиэтиленовые плащи черного цвета, когда голубя не выгонишь на помойку, когда только дети прыгают по лужам и черпают грязную воду в сапоги, на скамейке в заброшенном парке продолжал сидеть мужчина.
Было трудно сказать, насколько ему больше 50 лет, но стариком он не выглядел. Он не опускал головы и смотрел в поле, где в самом его конце было видно разрушенную колокольню. Покосившаяся луковка угадывалась только голой арматурой. И вороны садились на крест. Крест торчал, как пика римского легионера – воткнутая в низкое небо. Из-за дерева вышел человек и подошел к берегу. Он остановился напротив скамейки у воды и сел на корточки. Он был одет в старый солдатский бушлат и обут в глубокие галоши. Он черпал ладошкой воду и пил. Напившись и развернувшись, он выполз на дорожку по старым плитам набережной. Встал, отряхнул колени, поправил кепку модного бренда, икнул и сел на лавочку с краю.
АФОНЯ. Нормально.
ГОЛОС. Мир задрожал от его голоса, деревья заскрипели, червяки сжались под землей. Ворона взлетела с церковного креста, до которого было около 10 километров. Страх наполнил пространство. Мужчина, вытер руки о штаны и высморкался.
АФОНЯ. Так-то я бизнесом занимаюсь, только сейчас в запое. Извини.
ГОЛОС. Говоря это, он полез в карман темных не наглаженных брюк, бывших когда-то парой от дорогого костюма. Отодвинув полу бушлата, он напрягаясь достал бутылку, посмотрел на нее, как австралийский защитник природы смотрит на жабу Яго, потом встряхнул и протер рукавом.
АФОНЯ. Будешь?
САВА. Нет.
АФОНЯ. А что так?
САВА. Не вставляет.
АФОНЯ. Не бывает такого, чтобы водка не вставляла. Она всех вставляет. Водка такой продукт, она всегда вставляет, только на поминках долго набирает, а потом и там накрывает. Водка – как закат, он всегда приходит. Давай накатим, немного. А то одному скучно, хочется поговорить, а если один на стакане, а другой трезвый, то разговор не пойдет.
САВА. Не буду.
АФОНЯ. Болеешь что ли? Я тоже болею утром, пока не похмелюсь, а после опохмела не могу остановиться. Боюсь умереть.
САВА. Умирать не страшно.
ГОЛОС. Жадными глотками, дергая небритым кадыком, Афоня стал пить из горлышка, давясь и морщась. Остановившись, он вдохнул, закрыл рот рукой, замер. Вытер слезы и губы.
АФОНЯ. С моими грехами страшно. Пропьюсь, поеду в монастырь. Поживу там неделю, покаюсь, причащусь, отпустит, поеду на работу. Закурить есть?
САВА. Нет.
АФОНЯ. А закусить?
ГОЛОС. Посмотрев на него, Сава засунул руку за пазуху, достал шоколадку и протянул. А мог достать пистолет, выстрелить мужчине в голову и конец.
АФОНЯ. Спасибо. А то трясти начинает. Меня Слава зовут, но знакомые часто называют Афоней. Фамилия у меня Афанасьев. Я недалеко живу, деньги у меня есть, я отдам.
ГОЛОС. Он попробовал аккуратно развернуть плитку, но у него не получалось. После нескольких мучительных попыток он порвал обертку и отломил кусочек. Посмотрев на него, как рыбак смотрит на толстого, но полудохлого червяка, он засунул шоколад в рот.
АФОНЯ. Вот дрянь, всего трясет. Но сейчас пройдет. Точно бухать не будешь?
САВА. Нет.
АФОНЯ. А мне надо. Надо успокоиться, колотит.
ГОЛОС. Он сделал большой глоток, вытер рот ладонью, поставил бутылку между ног. Уперся рукой в лоб и завис, глядя в сырую землю.
АФОНЯ. Как жить? Ну как жить то? Все лезут, все советуют, не бухай, бросай, лечись. А если не помогает. Ну не помогает их лечение, Господь Бог, ненадолго помогает, а их психотерапевты не помогают, и что делать. А может мне нравится? Если бы не нравилось, я бы и не бухал, а мне хорошо бухим. Мне пьяным всё пофиг. А трезвым, я всем что-то должен. На работе должен, дома должен, жене должен, дочкам должен, родителям должен. Все хотят, чтобы я был хороший. Когда я трезвый, им хорошо, а мне? Тебе хорошо?