Вадим Кирпиков – Точка (не)возврата (страница 6)

Он говорил. Он сам удивлялся тому, как легко ему это дается. Он рассказывал Кате о дизайне, о теории цвета, о золотом сечении. Она слушала, затаив дыхание, и в ее черных глазах он видел не пустоту, а живой интерес. Он спорил со Стасом о будущем искусственного интеллекта. Он смеялся шуткам парня с татуировкой. Он был остроумным. Он был интересным. Он был живым.

Эта иллюзия была настолько реальной, что он поверил в нее всем своим существом. Он нашел своих. Он нашел место, где его «баги» не были недостатком, а особенностью. Где его отчужденность принимали за глубину. Где тишина, которую он так долго искал, оказалась общей валютой, универсальным языком.

Он не помнил, как оказался дома. Кажется, его привезло такси, которое вызвала Катя. Он вошел в свою квартиру, и она показалась ему чужой. Слишком тихой. Слишком пустой. Эхо ночных разговоров и музыки все еще звучало в его ушах. За окном занимался бледный, акварельный рассвет. Серый, как обычно. Но Илье он казался полным надежд.

Он подошел к рабочему столу. Монитор был выключен, но он знал, что там, в его памяти, все еще открыт пустой файл «Aeterna». Он посмотрел на него без страха и отвращения. С легким снисхождением. Это была проблема из другой, прошлой жизни. Жизни, в которой он был один. Теперь он не один.

Он сделает этот проект. Обязательно. Он был полон идей, его мозг работал на невиданной мощности. Но не сейчас. Сейчас ему нужно было поспать. Хотя бы пару часов. А потом… потом, возможно, он напишет Кате. Или вернется в «Точку».

Работа подождет. Мир подождет. Завтра. Все самые важные дела всегда можно отложить на это волшебное, никогда не наступающее «завтра».

Илья задернул шторы, отсекая наступающий день. Он лег на кровать прямо в одежде и провалился в тяжелый сон без сновидений, впервые за долгое время не боясь проснуться. Ведь теперь он знал, что, когда внутренний шум снова станет невыносимым, у него есть куда пойти. У него есть своя стая. Своя точка сборки в неоновых тенях большого города.

Сдвиг по фазе

Солнце стало личным врагом. Оно подкрадывалось к четырнадцатому этажу каждое утро – хотя понятие «утро» утратило всякий смысл, став лишь условным обозначением той фазы суток, когда внешний мир был особенно агрессивен в своей яркости. Илья научился ненавидеть его свет. Он пробивался тонкими, как лезвия, лучами сквозь щели в плотных шторах, резал по глазам, выжигая на сетчатке узоры пыли, танцующей в спертом воздухе. Этот свет был обвинением. Он разоблачал хаос, в который превратилась его квартира: горы коробок из-под пиццы, пустые бутылки из-под воды, разбросанные по полу худи. Он был напоминанием о другом, параллельном мире, где люди просыпались по будильнику, пили кофе и шли на работу.

Время… оно больше не тикало, а сочилось, как смола, склеивая дни и ночи в единую, бесформенную серую массу. Хронология его жизни теперь измерялась не часами, а циклами. Приход. Плато. Отходняк. Интервал ужаса. Новый приход. Его внутренние часы перешли на новый стандарт, где единицами измерения были миллиграммы и скорость метаболизма. Он засыпал, когда за окном разгорался рассвет, и просыпался от судорожного сердцебиения в густых фиолетовых сумерках. Его тело, когда-то подчинявшееся циркадным ритмам, теперь было колонией, захваченной химическими интервентами, диктующими свои законы.

Работа была призраком, обитавшим на жестком диске его ноутбука. Иногда, в редкие моменты просветления, когда коктейль Стаса еще не до конца отпускал, а новая доза еще не была принята, Илья подходил к столу. Он садился в кресло, открывал крышку, и экран бил в лицо холодным, цифровым светом. Те гениальные идеи, что роились в голове под неоновыми лампами «Точки», здесь, в тишине квартиры, превращались в тыкву. Они были похожи на сны – яркие, осмысленные внутри, но рассыпающиеся в невнятную пыль при попытке пересказать их наяву. Он открывал Photoshop, создавал новый файл. Белый квадрат. Мигающий курсор. Пустота. Его руки, когда-то послушные инструменты, способные рождать миры из пикселей, теперь отказывались подчиняться. Пальцы дрожали. Мышь казалась чужеродным, враждебным предметом. Он мог часами сидеть так, глядя на экран, пока белый квадрат не начинал пульсировать, дышать, превращаясь в живую, насмешливую пустоту.

Уведомления на почту он научился игнорировать. Сначала они были вежливыми: «Илья, добрый день! Как продвигается работа над макетом?». Потом – встревоженными: «Илья, мы не можем до вас дозвониться. Сроки горят». Затем – ледяными: «В связи с нарушением всех мыслимых сроков мы вынуждены прекратить наше сотрудничество. Счет за уже выполненную часть работы оплачен не будет». Каждое такое письмо было маленькой смертью. Он читал их по диагонали, и слова не причиняли боли. Они были просто информацией. Системными сообщениями об ошибке. Он закрывал вкладку и шел на кухню, чтобы отмерить новую дозу. Лекарство от системных ошибок.

Телефон стал источником перманентной угрозы. Каждый звонок с незнакомого номера заставлял его вздрагивать. Это могли быть они. Коллекторы? Нет, долгов по кредитам еще не было. Полиция? Маловероятно. Тогда кто? Эта бесформенная, анонимная угроза была страшнее любой конкретной. Он перестал отвечать. Звонки от клиентов он тоже пропускал. Говорить с ними было невыносимо. Их нормальные, деловые голоса звучали как упреки. Они принадлежали к тому, миру, из которого он дезертировал, и теперь их звонки были похожи на попытки военной полиции вернуть его в строй.

А потом начались звуки.

Сначала он не придавал им значения. Сосед сверху, вечный зачинатель ремонтов, снова взялся за перфоратор. Но ритм… он был странным. Два коротких удара, пауза, один длинный. Снова и снова. Это не было похоже на сверление стены. Это было похоже на код. На азбуку Морзе. Что он передавал? Кому? Илья прижимался ухом к холодной бетонной стене, пытаясь расшифровать послание. Ему казалось, что сосед сообщает кому-то о его передвижениях по квартире. Вот он пошел на кухню – тук-тук… тук. Вот он сел за компьютер – тук. Бред. Он понимал, что это бред, но избавиться от этого ощущения не мог.

Дверной глазок стал его главным окном в мир. Он заклеил его изнутри кусочком черной изоленты, чтобы никто не мог заглянуть к нему, и теперь, прежде чем выйти в подъезд за очередной «закладкой», он проводил у двери целый ритуал. Отклеивал изоленту, затаивал дыхание и припадал к окуляру. Искаженная, выпуклая реальность лестничной клетки жила своей таинственной жизнью. Вот проплыла тень. Вот скрипнула дверь лифта. Он мог стоять так по десять минут, ожидая, когда площадка опустеет. Ему казалось, что за ним наблюдают. Что старушка из квартиры напротив, которая вечно сидела на лавочке у подъезда, на самом деле не просто старушка. Она – наблюдатель. Она фиксирует все его выходы и входы. Зачем? Он не знал. Но само наличие этого всевидящего ока заставляло кровь стынуть в жилах.

Однажды ночью, возвращаясь с очередного «квеста», он столкнулся с ней у лифта. Она смотрела на него своими выцветшими, водянистыми глазами, и в ее взгляде Илье почудилось не старческое любопытство, а холодное, профессиональное знание.

– Все бегаешь, сынок, – прошамкала она. – Носишься, как угорелый.

Простые слова. Но Илья услышал в них двойное дно. Бегаешь. Носишься. Она знала. Откуда? Он пробормотал что-то невнятное, ткнул в кнопку вызова и всю дорогу до четырнадцатого этажа стоял, вжавшись в угол кабины, чувствуя на себе ее невидимый взгляд.

Его общение с внешним миром свелось к коротким, шифроподобным перепискам в Telegram. Катя или Стас. Обычно Катя. Она была проще.

Илья: «+?»

Катя: «место то же. качество огонь»

Илья: «ок. мин через 40 буду»

Это был их язык. Язык теней. Никаких лишних слов, никакой эмпатии. Просто обмен данными. Бизнес. Иногда он писал Стасу, когда ему требовалось что-то для «работы».

Илья: «Стас, привет. Есть что-нибудь для фокуса? Совсем не могу собраться».

Стас: «Привет. Для фокуса есть аддералл. Но он для профи. Не переборщи, а то вместо фокуса получишь паранойю 80-го левела. Могу поделиться парой таблов. Закинешь на крипту».

Аддералл не помог. Он действительно обострил концентрацию, но не на работе. Илья провел восемь часов, не отрываясь, за чисткой системного реестра своего компьютера, удаляя каждый подозрительный файл, выискивая шпионские программы. К утру он был уверен, что его ноутбук чист, но проект, который он должен был делать, так и не был начат. Паранойя 80-го левела. Стас не обманул.

Иногда, в самые темные часы перед рассветом, когда действие веществ ослабевало, а новая доза еще не была принята, на него накатывала волна отчаяния. Не тревога, а именно глухая, беспросветная тоска. В эти моменты он открывал галерею в телефоне и смотрел на фотографии Лены. Вот они на каком-то фестивале, она смеется, запрокинув голову. Вот они в парке, она строит ему рожицы. Это была хроника другой цивилизации. Жизнь человека, которого он когда-то знал, но с которым давно потерял всякую связь. Он смотрел на свое улыбающееся лицо на этих фотографиях и не узнавал себя. Кто этот парень? Что с ним стало? Он быстро закрывал галерею. Воспоминания были слишком болезненными. Они были как фантомные боли в ампутированной конечности.