Вадим Кирпиков – Точка (не)возврата (страница 7)

Лена писала ему. Сначала часто. «Привет! Как ты?», «Куда пропал?», «Давай увидимся?». Он читал эти сообщения и не отвечал. Что он мог ей написать? «Привет, Лен. Я теперь живу в другом измерении, питаюсь порошками и разговариваю с соседями через стену с помощью перфоратора»? Ложь казалась еще более унизительной. Он просто молчал.

Потом она начала звонить. Он сбрасывал. Раз, другой, третий. Он знал, что делает ей больно. Эта мысль была тупой, ноющей занозой где-то глубоко внутри. Но стена его нового мира, его химической крепости, была слишком толстой. Ее звонки были как камни, брошенные в ров с водой. Они вызывали круги на поверхности, но не могли пробить стену.

Однажды он не успел сбросить. Он только что вернулся домой, руки дрожали после нервного получаса, проведенного у тайника под водосточной трубой. Телефон зазвонил в кармане, он рефлекторно нажал на кнопку приема.

– Илья! Слава богу! Я уже думала, с тобой что-то случилось!

Ее голос. Живой, встревоженный, настоящий. Он ударил по нему, как разряд тока. Илья замер посреди прихожей, не в силах вымолвить ни слова.

– Илюш, ты меня слышишь? Алло?

– Слышу, – выдавил он. Голос был чужим, сиплым.

– Что с твоим голосом? Ты болеешь? Почему ты не отвечаешь? Я с ума схожу!

Он молчал. В ушах стоял гул. Ему показалось, что в трубке, за ее голосом, он слышит тихий щелчок. Потом еще один. Прослушка. Его телефон прослушивают. Они знают, что он говорит. Они знают, что он только что забрал «клад». Они используют Лену, чтобы выманить его на разговор.

– Илья, скажи что-нибудь! Пожалуйста!

– Не могу говорить, – прохрипел он, и в собственном голосе ему послышались нотки паники.

– Почему? Что происходит? У тебя неприятности? Я могу помочь?

Ее забота в его искаженном восприятии превратилась в допрос. Она вытягивала из него информацию. Она была с ними. Эта мысль, дикая, абсурдная, пронзила его мозг, как раскаленная игла.

– Не звони мне больше, – сказал он отрывисто. – Слышишь? Не звони.

И он нажал отбой. Он стоял посреди коридора, тяжело дыша. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он выключил телефон, вытащил из него сим-карту и аккумулятор. Слишком поздно. Они уже все слышали.

Он просидел в темноте несколько часов, прислушиваясь к каждому шороху. Ему казалось, что он слышит шаги на лестнице. Что лифт остановился на его этаже. Он ждал. Но никто не пришел.

К вечеру его отпустило. Рациональная часть сознания, еще не до конца уничтоженная, шептала ему, что это был бред. Что никаких щелчков не было. Что Лена просто волновалась. Но паранойя, однажды пустив корни, уже не уходила. Она затаилась, стала частью фона. Он больше не доверял телефону. Не доверял соседям. Не доверял даже тишине.

Прошло еще несколько дней. Или неделя. Он потерял счет. Он существовал в своем коконе, изредка выползая наружу за новой порцией вещества, которое позволяло ему оставаться внутри.

А потом раздался звонок в дверь.

Не в домофон, а именно в дверь. Резкий, настойчивый. Илья, который как раз пытался собрать в кучу рассыпавшиеся пиксели на экране, замер. Он не ждал гостей. Курьеры всегда звонили по телефону. Это не курьер.

Звонок повторился. Громче. Требовательнее.

Он на цыпочках подошел к двери. Сердце ухнуло куда-то в район желудка. Он припал к глазку.

На площадке стояла Лена.

Ее появление было нарушением всех законов его новой вселенной. Она не должна была быть здесь. Она была из другого мира. Ее лицо, искаженное «рыбьим глазом» глазка, было бледным и решительным.

– Илья, я знаю, что ты дома! Открой!

Ее голос, приглушенный дверью, звучал гулко и тревожно. Он не мог не открыть. Если он этого не сделает, она поднимет шум, привлечет внимание соседей. Наблюдателей. Он дрожащей рукой повернул ключ, отодвинул засов.

Дверь открылась, и ее мир столкнулся с его. На мгновение они оба замерли, глядя друг на друга через порог. Лена была одета в светлое пальто, от нее пахло духами и свежим воздухом. Она была воплощением той жизни, которую он оставил. А он… он увидел себя ее глазами. Небритый, с ввалившимися щеками и лихорадочным блеском в глазах. В мятой футболке, от которой пахло потом и сигаретным дымом. Он увидел беспорядок за своей спиной. Он увидел весь тот ад, который он считал своим убежищем.

– Илюш… – выдохнула она, и в ее глазах отразился ужас. Не жалость, а именно ужас, смешанный с растерянностью. – Что с тобой?

Она шагнула через порог, и ее вторжение было окончательным. Она принесла с собой свет, запахи, звуки другого мира. Она нарушила стерильность его изоляции.

– Я же просил не приходить, – глухо сказал он, отступая вглубь квартиры.

– Не приходить? – ее голос зазвенел. – Ты пропал на три недели! Ты не отвечаешь на звонки, на сообщения! Я обзвонила все больницы, все морги, Илья! Морги! Что я должна была думать?

Она оглядела квартиру, и ее лицо становилось все более растерянным. Ее взгляд зацепился за рабочий стол. За пустые блистеры от каких-то таблеток, за свернутую в трубочку купюру, за рассыпанный на стекле телефона белый порошок. Она замолчала. И в этой тишине Илья услышал, как что-то внутри нее ломается. Понимание, пришедшее на смену тревоге, было страшнее любого крика.

– Что это? – прошептала она, показывая на стол.

– Это… для работы, – солгал он неубедительно, по-детски. – Витамины. Для концентрации.

– Витамины? – она горько усмехнулась. Ее взгляд снова вернулся к его лицу. Теперь она смотрела на него иначе. Как врач смотрит на пациента с безнадежным диагнозом. – Илья, посмотри на себя. Ты похож на тень. Ты ешь вообще? Когда ты спал в последний раз?

Ее вопросы были как удары. Он не знал на них ответов. Он отвернулся, не в силах выносить ее взгляд.

– Уходи, Лен, – сказал он тихо. – Пожалуйста.

– Нет. Я не уйду, – ее голос стал твердым. – Я не оставлю тебя здесь одного. В этом… свинарнике. С этими «витаминами». Мы сейчас же поедем. К врачу. К психологу. К кому угодно.

Она сделала шаг к нему, протянула руку, чтобы дотронуться до его плеча. И он отпрянул. Как от огня.

– Не трогай меня! – крикнул он, сам испугавшись силы своего голоса. – Ты ничего не понимаешь! Ничего!

– Так объясни! – крикнула она в ответ, и в ее голосе зазвенели слезы. – Помоги мне понять, что с тобой происходит! Что я сделала не так?

– Ты? – он истерически рассмеялся. – Ты тут ни при чем. Это все… этот мир! Он давит, он шумит! Он требует от тебя быть кем-то! Успешным, нормальным, продуктивным! А я не могу! Я не выдерживаю этого шума! А это, – он махнул рукой в сторону стола, – это единственное, что дарит тишину!

Он говорил, и слова вылетали из него сами, спутанные, злые, полные яда и жалости к себе. Он обвинял ее, ее «нормальность», ее мир, в котором ему не было места. Он видел, как меняется ее лицо. Решимость уступала место боли, потом – бессилию. Она смотрела на него, как на сумасшедшего. Может, он и был им.

Она больше не кричала. Она опустила руки.

– Я… я не знаю, как тебе помочь, – тихо сказала она. В ее голосе была полная капитуляция. – Я не знаю, что делать с этим. С тобой.

Она попятилась к двери. Каждый ее шаг назад был для Ильи одновременно и облегчением, и ударом. Он побеждал. Он отстоял свою территорию. Свою тюрьму.

– Я… я оставлю тебе денег, – пробормотала она, доставая из сумки кошелек. – Купи хотя бы еды.

Она вытащила несколько купюр и положила их на тумбочку в прихожей. Этот жест был последним унижением. Она давала ему милостыню.

Она открыла дверь. На пороге она обернулась. Их взгляды встретились в последний раз. В ее глазах больше не было ни любви, ни страха. Только бездонная, выжженная усталость.

– Позвони, если… если захочешь, – сказала она. Но они оба знали, что это просто слова. Формула прощания.

Дверь за ней закрылась. Щелкнул замок.

Илья остался один. Он стоял посреди комнаты, и тишина, к которой он так стремился, теперь казалась оглушительной. Она была пропитана запахом ее духов. На тумбочке лежали ее деньги. Доказательства того, что она была здесь. Что реальный мир вломился в его иллюзию и разбил ее вдребезги.

Он подошел к столу. Его руки больше не дрожали. Он уверенно смахнул порошок в одну линию, взял трубочку. Ему нужно было срочно починить то, что она сломала. Восстановить стены. Заглушить ее голос, который все еще звучал у него в голове. Заглушить свой собственный голос, который шептал ему, что он только что совершил самую страшную ошибку в своей жизни.

Он сделал вдох.

И наступила тишина. Но в этот раз она была другой. Мертвой. Безжизненной. Как тишина в заброшенном доме, где когда-то жили люди. Где когда-то была любовь.

Холодный свет экрана

Пять тысяч рублей. Пять синих бумажек на тумбочке у входа, аккуратно прижатые пустым флаконом из-под ее духов. Запах жасмина и бергамота еще не выветрился, он цеплялся за воздух, как призрак, как нематериальное доказательство ее недавнего присутствия. Илья смотрел на эти деньги, и они казались ему не спасением, а клеймом. Откуп. Последний транш сочувствия, переведенный из мира живых в его персональный лимб. Он не прикасался к ним уже два дня. Они лежали там, в полумраке прихожей, и источали холод. Холод жалости.

Тишина, наступившая после ее ухода, оказалась бракованной. Она была пронизана низкочастотным гулом вины, который не глушили даже самые выверенные дозы. Он просачивался сквозь химическую вату, которой он затыкал уши, и вибрировал где-то за грудиной. Это был новый шум. Более коварный. Он не кричал, а шептал. И от этого шепота хотелось лезть на стену.