Вадим Гончаров – Леон онлайн (страница 3)

Дан задумался. хороший вопрос, вообще-то. Несколько сессий или нисколько сессий – вот такой выбор, безусловно, он прав, сколько-то лучше, чем ничего. Он неохотно сказал:

– Наверное, вы правы. Но я точно скажу, что результат не будет таким, как после долгой и глубокой терапии, – он попытался расслабиться и перевести разговор в более легкий тон, в этом ему не было равных: – Вообще, это очень похоже на какой-то фильм. А если я откажусь, вы меня застрелите? – шутка вышла неловкой, и он сразу пожалел, что сказал это. Но незнакомец, как ни странно, не проигнорировал подачу:

– Мне будет неприятно, что я потратил двадцать минут зазря, но это не настолько критично, чтобы кого-то убивать. Вы знаете, про меня ходят разные слухи, по некоторым из них я виновен в нескольких убийствах… – он усмехнулся и, вспомнив о сигарете, которая догорела до фильтра, затушил ее в пепельнице. – Чтобы попытаться спасти эти двадцать минут, я озвучу вам один аргумент. Дело в том, Даниэль, что, по моим сведениям, вы ХОТИТЕ взяться за мой случай. Посмотрите на это так: вам представляется очень необычная задача. И к вам пришел очень необычный клиент. И кроме того, вы ничего не теряете.

Дан уставился на экран. «По моим сведениям». Откуда, интересно, у него сведения прямиком из моей головы? Леон попал в яблочко: именно об этом Дан думал накануне. Но одна мысль очень неприятно буравила ему мозг: как-то больно уж все это неправдоподобно: что это вообще за антураж: силуэт, какой-то чертов склеп на фоне, рассказ о бремени власти – разве это вообще может быть? Зачем вообще Леону устраивать весь этот маскарад, просто позвонил бы без видео, представился Лукой Чадо, директором небольшого промышленного предприятия – и валял бы все как по-писаному, я бы даже не подумал ничего особенного. Теперь же он максимально вызвал во мне любопытство своим образом Монте-Кристо… неужели, все-таки, мошенник? И деньги у меня на счету. Надо проверить этот платеж, что там с ним вообще, откуда он. Спросить юриста, что это может быть. Или не спрашивать… Раздумывая, он параллельно продолжал беседу:

– Вы правы, любой специалист, разумеется, фантазирует о каких-то таких ситуациях…

– Не «любой», Даниэль. Я же сказал: мы собрали сведения. Именно ты, – незнакомец в очередной раз перебил Дана, перейдя на «ты» так естественно, как будто бы привык вообще ко всем так обращаться. Мысли Дана смешались, и он решил сменить тему:

– Ну хорошо, давайте вернемся к этому вопросу позже, расскажите, что можете о себе и своей тревоге, – только сказав это, он вдруг понял, что сам же сошел со своих позиций – задавая профессиональный вопрос, он косвенно подтверждал свое согласие на работу.

– Что бы тебе рассказать… Каждый день и каждый час я принимаю важные решения. Цена моей ошибки крайне высока, думаю, ты понимаешь, к чему это приводит? Я человек, и это создает напряжение. Я не могу доверять буквально никому, я могу советоваться с разными людьми, каждый из которых является высококлассным специалистом, но также я знаю, что никто из них не может разделить со мной ответственность за принятые решения. Раньше я с этим справлялся, но последнее время я замечаю, что мне становится хуже. Возможно – возраст. Возможно, просто накапливающееся напряжение достигло критического уровня, – его голос вдруг странно поменялся, и он добавил: – Ты поможешь мне, Даниэль?

Что это? Просьба? Дан не мог поверить, но голос Леона звучал почти по-человечески, и на контрасте с предыдущей жесткостью вызвал немедленное сочувствие. «Не поддавайся, Дан, такие люди очень хороши в прикладной психологии. Возможно, перед тобой психопат, сымитировать эмоцию для него – раз плюнуть!» Но эмоция уже возникла. Дан решил пока проигнорировать вопрос и спросил сам:

– Леон, расскажите больше. Все, что можете. Расскажите о себе… – тут он вспомнил, что и этот стандартный вопрос не подходит к ситуации, и добавил: – Все, что можно.

– Все, что можно… хорошо. Я привык отделять «что можно рассказать» от «что нельзя». Представляешь, Даниэль, – он говорил почти тепло, продолжая оставаться в странном поменявшемся настроении: – Каждое мое слово рассматривают под лупой, пытаясь узнать то, что знаю я. Поэтому все проходит через внутренние согласования в тысяче инстанций. И сейчас тоже. Иногда мне кажется, что я давно разговариваю сам с собой, просто забыл об этом. Люди по ту сторону экрана уже не имеют значения.

Он помолчал и продолжил свой рассказ: «Итак, о себе. Мои родители давно умерли. Отец был военным, мать – преподавателем философии. Он учил меня точности, она – сомневаться. В итоге я научился сомневаться точно. Наверное, это и привело меня туда, где я сейчас. Это была семья, где никто никогда не повышал голос. Не потому, что мы были добрыми – просто всё было решено заранее. У нас не спорили. С детства я понял: если ты хочешь, чтобы тебя слушали, нужно быть тем, кого слушают по статусу. Конечно, ребенком я статуса не имел, если ты меня понимаешь. Поэтому я слишком рано стал взрослым. В двадцать три я уже руководил людьми, которые были старше меня вдвое. Тогда мне это казалось победой, теперь понимаю –катастрофой. Потому что, когда у тебя нет права на ошибку, у тебя нет права быть человеком.

Я был женат. Это не секрет, но об этом никто не говорит. Она ушла, потому что сказала, что я разговариваю с ней так же, как с подчиненными. Я тогда не понял, о чём она. А потом понял: я вообще ни с кем не разговариваю – я всё время отдаю распоряжения. Даже когда молчу.

У меня есть сын, но я не уверен, что он существует. Не в буквальном смысле – просто я вижу его раз в год, и каждый раз передо мной другой человек.

Я никогда не отдыхал. Не потому, что не мог, а потому что не понимал, зачем. Я не знаю, как выглядит день, в котором ничего не решается. Возможно, в этом и есть моя болезнь – я не умею жить, если не исправляю мир».

Леон замолчал, и Дан какое-то время тоже молчал. Слушая, он вспомнил и свою семью. «Никто не повышал голос» – это было не про его отца, конечно, но что-то в рассказе собеседника звучало до боли знакомым. Контроль, контроль, всегда контроль. Интересно, чтобы стать… ну, скажем, наркобароном, сколько нужно контроля? От своего собственного контроля Дана уже тошнило, но, кажется, пределы человека куда шире.

– Расскажите о вашей тревоге, о сне. Все, что посчитаете нужным.

– Я не могу заснуть не потому, что не хочу – я боюсь. Когда я закрываю глаза, я вижу, как всё рушится. Как будто я должен всё время держать пальцы на пульсе, иначе что-то случится. И я не понимаю, почему мне кажется, что я это контролирую. Я не контролирую. Но и отпустить не могу. Всё идёт нормально, пока я говорю. Стоит замолчать – начинается паника. Я звоню кому-то, проверяю отчёты, сам себе что-то диктую в телефон, лишь бы не замолчать. Думаю, тревога – это просто расплата за власть. Никакая психика не может выдержать постоянного наблюдения – когда ты и объект, и наблюдатель одновременно. Возможно, в этом и есть проклятие сознания. Бог, если он существует, наверное, тоже не спит. Иногда я думаю, что проще было бы исчезнуть. Не умереть, просто исчезнуть. Чтобы никто не знал, где я, что я… чтобы никто ничего не ждал. Я хочу, чтобы хоть раз за сутки мне не нужно было отвечать. Ни на звонки, ни на вопросы, ни за людей, – в какой-то момент Дан заметил, что перестал делать пометки – просто слушал. Голос Леона стал чуть теплее, а напряжение между ними – почти ощутимым, как ток. Даниэль впервые за долгое время подумал: «Вот сейчас – терапия».

– Но разве вы не можете… взять выходной? – у самого Дана было «жесткое» правило: никогда никого не назначать на свои выходные. И он постоянно это правило нарушал по разным причинам: то просил о срочной встрече постоянный пациент, то писал кто-то со срочным запросом, то нужно было отменить очередную сессию, и он предлагал перенести ее на свое свободное время.

– Могу, конечно. У меня есть выходные. Просто я на них тоже работаю. Даже когда рядом нет ни телефона, ни компьютера, все равно это есть у меня в голове. К тому же, в каждую минуту может что-нибудь случиться, и я обязан отреагировать.

– Прямо как Президент! – вырвалось у Дана. Какое-то непреодолимое чувство в нем требовало хотя бы немного снизить напряжение, правда, сейчас напряжение относилось уже к рассказу собеседника, а не к странной «терапии» – Даниэль буквально почувствовал на своих плечах тяжесть, о которой рассказывал ему Леон, и был рад, что это не его тяжесть. Однако, чувство не проходило, и он отреагировал как обычно в таких ситуациях – шуткой. Которая снова показалась ему неуместной сразу, как только была произнесена. Но собеседник неожиданно засмеялся – искренне и как-то даже облегченно:

– Да, Даниэль, примерно. «На нас напали, вылезайте из ванной, мистер президент!» – кричит в трубку генерал и я начинаю натягивать трусы. Даниэль, вы знаете… – Леон снова почему-то перешел на «вы», а его тон сделался снова деловым и отстраненным: – А вы, мне кажется, хороший специалист. Должен согласиться с мнением моего помощника, который, к слову, ни разу меня не подводил, иначе он бы не был моим помощником. С вами легко несмотря на то, что вы сами напряжены, как пружина.