Вадим Гончаров – Хлопок одной ладони (страница 4)

– Но что мне делать? С чего начать? – попытался я ещё раз.

Ответом была тишина.

Я вернулся в «свою» комнату и открыл тетрадь, лежавшую на столе. Только теперь я понял, что она вовсе не школьная: таких больших тетрадей на пружине в мои школьные годы не было. На первой странице была всего одна фраза:

«Хлопок одной ладони тише самой тишины, однако в нём есть энергия и страсть одной руки».

В сумке, стоявшей рядом, не было ничего. Как и в шкафу. И вообще во всей комнате. Теперь она выглядела как декорация – аккуратная, но пустая, словно её забыли наполнить жизнью.

Я положил в сумку тетрадь, затем достал из карманов солдатика и осколок стекла и, подумав, тоже убрал их туда. Раз уж я оказался исследователем этого места, разбрасываться тем, что у меня есть, было бы глупо. В груди вдруг вспыхнула бодрость. Сердце забилось часто, как после короткого, резкого рывка. Я вышел в коридор и решительно пошёл поперёк – к той двери, из-за которой вчера слышал пение.

Алиса

Сегодня доктор сказал ей, что у пациента есть некоторые изменения. Никакой положительной динамики – уточнил он сразу, – но около девяти утра аппаратура зафиксировала учащённое сердцебиение, минут на пятнадцать, после чего всё снова вернулось к прежнему ритму.

Доктор был немолод, с короткими седыми волосами и лицом, застывшим в выражении усталости и лёгкой обиды на жизнь. С Алисой он всегда говорил мягко и, рассказывая о пациенте, неизменно называл его «вашим мужем», хотя прекрасно знал, что они не женаты. Вероятно, так ему было проще расставить всё по местам: если женщина каждый день приходит к молодому человеку, которого почти не знает, значит – муж. Всё ясно и объяснимо.

– Само по себе это ни хорошо и ни плохо, – продолжил он. – Я не могу сказать, что это признак улучшения или ухудшения. Но мне кажется, что это скорее хорошо.

– Почему? – спросила Алиса, больше чтобы не дать разговору оборваться. Для себя она уже всё решила: это был добрый знак. Она вообще считала, что любые знаки – добрые, если очень захотеть.

– С медицинской точки зрения – нипочему. Но если человек долго никак не реагировал, то любое изменение лучше, чем полное отсутствие изменений. Возможно, в нём запустился какой-то процесс. Нам только кажется, что он полностью неподвижен. На самом деле мозг работает, и довольно активно. Он, скорее всего, видит сны. В его сознании что-то происходит, а мы просто видим внешние проявления – например, сердце. Он выкарабкается. Просто ему, видимо, непросто найти к нам дорогу.

Доктор ушёл, оставив Алису сидеть рядом с неподвижным телом.

Найти дорогу… Да, это и в обычной жизни бывает непросто. Интересно, что он сейчас видит? Может быть, ему снится она. А может – кто-то другой, о ком она даже не догадывается. Они ведь были вместе совсем недолго. Почти ничего друг о друге не успели узнать. Сошлись как-то молча, будто и без слов было ясно, что так должно быть. Хотя… это ведь только её версия. Кто знает, возможно, для него это был всего лишь очередной роман – лёгкий, необязывающий. Она поймала себя на неприятной мысли: а вдруг ей просто нравится быть той, кто ждёт? И тут же оттолкнула её.

Алиса посмотрела на прикроватную тумбочку. Она была пустой – таким больным ничего не приносят. И ей вдруг стало важно, чтобы рядом с ним было хоть что-то от неё. Она порылась в сумке и нащупала маленький прохладный предмет. Это оказалась фарфоровая фигурка мыши – крошечная, почти игрушечная. То, что нужно. Она поставила её на столик; фарфор тихо звякнул о стекло. Посидела ещё немного и вышла.

В коридоре доктор разговаривал с кем-то в белом халате. Алиса подождала и спросила о сестре Максима.

– Мы боремся за её жизнь, – ответил он. – Пока без положительной динамики. Тяжёлые травмы, внутреннее кровотечение, переломы. Сильно пострадало лицо… Если она выкарабкается, ей предстоит долгое восстановление, пластические операции. Сейчас всё зависит от того, выдержит ли организм.

– А… помочь чем-то можно?

– Нет. Мы делаем всё возможное. Остаётся ждать.

Выходя из больницы, Алиса вдруг поймала себя на мысли, от которой стало по-настоящему страшно: что бы она выбрала – умереть или остаться жить с изуродованным лицом? Ответа не было. Она попыталась представить, как девушку выписывают, как врачи всё исправляют, как жизнь продолжается – свидания, смех, обычные глупости. Фантазия не сработала. Мысли становились только тяжелее.

Даже пожилая гардеробщица заметила её состояние и, вопреки своей обычной суровости, подала куртку особенно бережно и даже улыбнулась. Алиса уловила этот жест почти физически – как будто вместе с курткой ей попытались передать кусочек тепла.

Она шла по улице, и в голове всплывали сцены расставаний: кто-то уезжал, кто-то исчезал, кто-то говорил, что лучше больше не встречаться. Вспомнилась одноклассница, погибшая в аварии три года назад. Тогда Алиса случайно встретила её за пару недель до трагедии – мельком, в коридоре офисного здания, и не успела окликнуть. Потом ей ещё не раз мерещилось знакомое лицо в толпе, и каждый раз приходило запоздалое понимание: её нигде больше нет.

– Куда ты?!

Визг тормозов вырвал её из мыслей. Фары огромного автомобиля вспыхнули совсем рядом. Алиса неловко дёрнулась в сторону и оказалась на тротуаре. Машина уехала, водитель что-то крикнул, но она не разобрала слов. Ноги дрожали, перед глазами плыло.

Она закрыла глаза – и на мгновение увидела серый коридор, наполненный туманом. Не страшный. Просто место, которое она будто уже знала.

Открыв глаза, Алиса вдруг поняла, что вся промокла. Она шла под проливным дождём, машинально крутя в руках коралловый зонт-трость. В туфлях хлюпала вода, сумка была насквозь мокрой. Холодно, глупо, неудобно.

И всё же она вдруг ощутила резкую, почти болезненную радость. Она была жива. Сердце билось. Воздух входил и выходил. Алиса подняла лицо к дождю. Мир вокруг будто выкрутили на максимальную яркость: зелёные листья, разноцветные дома, зонты, запах мокрого города. Слёзы текли сами собой, и она не стала их вытирать.

ПОСТОЯНСТВО ПАМЯТИ

Выйдя из комнаты в коридор, я огляделся.

Да, ничего не изменилось – всё те же бесцветные стены, только теперь я видел их совершенно отчётливо, как будто кто-то прибавил резкость. Память ко мне так и не вернулась, но новые воспоминания, похоже, сохранялись нормально: я отлично помнил, как… вчера? недавно… шёл по этому коридору, как наткнулся на дверь, за которой кто-то пел, как в ужасе (почему в ужасе?) убежал от неё, как влетел в дверь «своей комнаты», из которой только что и вышел.

Правда, гладко было не всё.

Во-первых, я помнил место, где стояла та дверь. Сейчас там была такая же глухая стена, как и везде. Дверь исчезла – или я вышел не из той комнаты, в которую, как мне казалось, входил. Во-вторых, я уже не был уверен, что за дверью видел какое-то существо. Может, я просто убедил себя, что видел. Слишком удобно – списать все на страх, на нервы, на сон.

Но это не меняло главного: мне нужно было решать, что делать дальше. Коридор тянулся в обе стороны одинаково бесконечно. Вариантов было всего два – туда или сюда. Можно было ещё вернуться в комнату и попробовать вылезти в окно, но я обернулся и замер: двери не было.

Вообще ни в одной стене не было ни одной двери. Меня окружало монотонное пространство из четырёх плоскостей – две стены, пол и потолок. Я прислушался к себе – внутри ничего похожего на предчувствие не содержалось. Ни «туда», ни «сюда». Только пустота. И я стоял посреди неё, как Буриданов осёл, которому забыли выдать хотя бы монетку.

– СЛУШАЙ. – голос прозвучал так, словно кто-то стоял совсем рядом, чуть левее. Мальчишеский, насмешливый, но не злой. – ТЫ ТОЛЬКО ЧТО ВИДЕЛ, КАК ИСЧЕЗЛА ДВЕРЬ. И ДО СИХ ПОР ДУМАЕШЬ ПРО «ТУДА» И «СЮДА». ТЫ ИЩЕШЬ НЕ ТАМ.

Я машинально повернулся туда, где, по ощущениям, был говорящий, и спросил в пустоту:

– Кто вы?

– НЕ ТРАТЬ ВРЕМЯ. – он будто бы поморщился. – Я ТЕБЕ НИЧЕГО НЕ ДОЛЖЕН ГОВОРИТЬ. ТЕБЕ ДАЖЕ ОПАСНО МЕНЯ СЛУШАТЬ, ЛУЧШЕ ДЕЙСТВУЙ ТАК, КАК САМ РЕШИШЬ.

Секунду было тихо. Потом, мягко, почти ласково, отозвался другой голос – «бабушка».

– МОЙ ХОРОШИЙ, – ее голос звучал ласково и улыбчиво, и я немного успокоился. – ТЫ СЕЙЧАС ХОЧЕШЬ ПОДПОРКУ. ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ТЕБЕ СКАЗАЛИ: ВОТ ТУТ ДВЕРЬ, ВОТ ТУТ ВЫХОД, ВОТ ТУТ ПРАВДА. НО ЗДЕСЬ ЭТО НЕ ПОМОЖЕТ, ПОВЕРЬ.

– Но где я? Что я здесь делаю? Кто я, в конце концов? Я ничего не помню!

– ТЫ ЗАДАЁШЬ ПРАВИЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ, – ответила она после короткой паузы. И вдруг, неожиданно, почти устало добавила: – ТОЛЬКО НЕ ТРЕБУЙ ОТВЕТА ПРЯМО СЕЙЧАС. ИДИ.

Я понял, что дальше смысла спрашивать нет. Они – если это вообще «они» – говорили ровно столько, сколько нужно, чтобы оставить меня одного с моим выбором. И я сделал выбор: пошёл туда, откуда звучали голоса. Разумеется, я понимал, что не встречу там их обладателей, однако они послужили чем-то вроде монетки, которую я мог бы подкинуть и загадать, в каком направлении мне идти.

Я шёл довольно долго, и в какой-то момент заметил, что звук моих шагов изменился – стал гулким, сухим. Взглянув под ноги, я опешил – пол состоял из струганных досок, да и стены тоже – стены были выкрашены оранжевой краской и местами потрескались, а пол был покрыт морилкой – просто очень темная текстура дерева.