Вадим Гончаров – Хлопок одной ладони (страница 5)

Я не заметил момента, когда произошла метаморфоза. Просто всё стало другим – и всё стало убедительно настоящим. И ещё: вокруг появились звуки. Где-то были слышны шаги, скрип, шелест. За стеной справа сиплый мужской голос звал:

– Каролина! Каролина! Подержи ковёр!

Я приложил ладонь к стене, постучал. Доски отозвались так, как отзываются настоящие толстые доски, за которыми есть воздух. И всё равно – двери не было. Тогда я ударил кулаком в стену и крикнул:

– Эй! Вы меня слышите?

Прижался ухом, даже глаза зажмурил, чтобы не пропустить ни малейшего шороха.

За стеной послышался гул, какой-то невнятный топот, прямо напротив моего уха что-то звякнуло, как будто маленький твердый предмет положили на стекло. И все стихло.

Я открыл глаза и обнаружил, что меня окружает кромешная темнота. Комок подкатил к горлу. Комок подкатил к моему горлу, а загривком я почувствовал ледяные крупинки, которые катились от затылка вниз к спине. Я вытянул руку в темноту, другой держась за стену. Присел. Под ногами что-то скрипнуло – и звук тут же умер, не раскатившись эхом. Как будто я был не в бесконечном коридоре, а в маленьком помещении.

Я опустился на колени и нащупал мягкое.

Матрас.

Руками я нашёл спинку кровати, на которой он лежал. Я сел, спустил ноги вниз – на пол. Глаза начали привыкать. В темноте проступил прямоугольник окна – чуть светлее окружающего. Комнатка оказалась крошечной: между краем кровати и противоположной стеной – едва ли метр. Впритык между стеной и кроватью, напротив двери, стоял шкаф. Кровать – ровно от стены до стены.

И тут я ощутил, что в комнате кроме меня еще кто-то находится. В углу у двери я видел совершенно черное пятно, я слышал дыхание: тихое и прерывистое, как будто какое-то небольшое существо сидело около двери. Первая мысль, которая пришла мне в голову: собака.

Неприятный холодок пробежал по моей спине, а все тело замерло, отказываясь делать хотя бы малейшее движение, только в глубине грудной клетки с отчаянным азартом заработало сердце, ускоряя пульс в моих ушах. Некоторое время я сидел неподвижно, не отрывая взгляд от темного, слегка подрагивающего пятна. Потом собрался с силами и разогнал панические мысли. Надо включить свет и разобраться: я совершенно машинально протянул руку к выключателю настенного светильника, знакомым жестом нажал кнопку.

В углу сидел подросток.

Почти голый, с тощими коленками, между которыми была зажата лохматая голова. Лица не было видно. Ему можно было дать максимум лет двенадцать – такой он был нескладный и худой. Что-то в нем мне показалось смутно знакомым, но я не мог понять, что именно. Почему-то мне совсем не было страшно, скорее у меня уже было ощущение полной нереальности происходящего, как будто я спал и видел сон. Однако для сна все было слишком четким и определенным, реальность, если и менялась время от времени, но после изменений долгое время пребывала в состоянии крайне убедительного постоянства.

– МАЛЬЧИК… – «бабушка» возникла, как всегда, не спрашивая. Ее голос звучал осторожно, будто она и сама проверяла слова на вкус. – ТЫ ОПЯТЬ ДУМАЕШЬ: «СОН». И В ЭТОМ ЕСТЬ СМЫСЛ. НО НЕ РАССЛАБЛЯЙСЯ. СОН – ЭТО НЕ КИНО. КАК ДУМАЕШЬ – МОЖНО ЛИ УМЕРЕТЬ ВО СНЕ?

Я сглотнул.

– Значит, я сплю? Ну… в какой-то степени?

Подросток вздрогнул от звука моего голоса, но головы не поднял. Он сидел всё так же, свернувшись в комок, и мелко дрожал.

– В КАКОЙ-ТО, – ответила «бабушка» после паузы. – ЕСТЬ ТЫ – И ЕСТЬ ТО, КУДА ТЫ ПРОВАЛИЛСЯ. Я НЕ ЗНАЮ, КАК ЭТО НАЗВАТЬ, ЧТОБЫ ТЫ НЕ СХВАТИЛСЯ ЗА СЛОВО И НЕ СДЕЛАЛ ИЗ НЕГО СПАСАТЕЛЬНЫЙ ПЛОТ.

– Так, где же я всё-таки?! – я слышал, как срывается голос. – Ответьте! Я прошу вас!

Тишина. Однако мальчик в углу, который затих, вслушиваясь в то, что я говорил вслух, вдруг поднял голову и взглянул на меня своими серыми глазами. С тех пор, как я очнулся в бесцветном коридоре, я ни разу не видел свое отражение в зеркале, однако, мне это было и ненужно. Увидев лицо мальчишки, я сразу понял: лицо у него мое собственное.

Максим

Эту вазу он разбил совершенно случайно, разумеется. И меньше всего его сейчас заботил вопрос «как оправдаться». Ваза стояла на секретере – огромная, красивая, стеклянная, с дарственной надписью к юбилею. Зайдя в гости к подруге, он неловко задел ее локтем, и в следующую секунду ваза уже летела на пол.

Как это с ним часто бывало, мысль сработала безупречно и слишком быстро: он сразу понял, где можно заказать точно такую же вазу и сделать такую же гравировку. План был готов еще до того, как подруга успела выдохнуть. Он тут же изложил его – спокойно, почти деловито.

Подруга, в отличие от него, пребывала в состоянии шока. Ваза была дорога ее матери, и, зная ту, несложно было представить реакцию.

– Ты что, с ума сошел?! – закричала она. – Что за бред! Ты правда считаешь, что можно просто подменить вазу, и она ничего не заметит?!

Она кричала так, что, казалось, остальная посуда вот-вот полопается заодно с вазой. Даже соседская собака, воющая все утро, вдруг удивленно замолчала.

– Слушай, – сказал Максим, стараясь говорить ровно, – ты же понимаешь, что криком делу не поможешь. У нас есть два варианта: либо рассказать все твоей маме, либо попробовать. Я, честно говоря, не вижу никаких технических проблем.

– «Технических проблем», – передразнила она, кривляясь. – А ты не хочешь подсказать, как я объясню, почему вазы вообще нет, если она решит прийти в гости? Об этом ты подумал?

Подруга жила одна – в квартире, которую ей оставила мать. Та ушла жить к своему «мужу номер два», как она его называла, хотя никакого брака, разумеется, не было: они просто вместе жили, наслаждаясь неожиданно вспыхнувшим романом. Единственная дочь «новобрачной» же с удовольствием осваивала независимую жизнь. В том числе – встречалась со своим молодым человеком, который оказался, увы, неуклюжим бегемотом и умудрился разбить именно тот предмет, отсутствие которого мать заметила бы сразу.

– Объяснить будет сложно, – согласился Максим. – Но это значит только одно: надо сделать все как можно быстрее – до того, как твоя мама захочет вернуться. Насколько я понял, это может случиться нескоро. А если вдруг случится раньше – тогда будем действовать по плану «А».

– Что за план «А»?

– Рассказать ей правду.

– Великолепно, – сказала она с ядовитым восторгом. – Я даже не удивлена. Твой разум просто создан для генерации никчемных идей.

От страха перед матерью она окончательно теряла контроль. А Максим, глядя на нее, снова – уже не в первый раз – подумал: нет, я опять ошибся.

С одной стороны, она была умна, интеллигентна, очень красива. У них было множество общих мелочей: они могли часами болтать о знакомых, пересказывать друг другу фильмы, строить пустые, приятные планы. Максим искренне любил эти разговоры и даже убеждал себя, что именно из таких вещей и складывается близость.

Но с самого начала его что-то царапало. Одна маленькая соринка, которую он старательно игнорировал, но она снова и снова попадалась на глаза.

Он постепенно понял: для нее, по-настоящему, не существовало других людей. То есть они, конечно, были – говорили с ней, смеялись, восхищались, – но лишь до тех пор, пока развлекали. Как только человек начинал утомлять, ее руки будто нащупывали невидимую кнопку выключения. И она нажимала: оскорбляла, провоцировала, высмеивала – делала все, чтобы стало тихо и пусто. И при этом – странный парадокс – людей вокруг нее всегда было много. Мужчин и женщин, готовых на что угодно, лишь бы стать тем самым единственным, кого она будет ценить и уважать по-настоящему. Но, увы, таких людей на самом деле не существовало, и новые фавориты получали тот же удар по носу, что и предыдущие.

Максим уже чувствовал, как этот удар завис над его собственным носом. Более того, он понимал, что, возможно, был бы даже рад избавиться от этих изматывающих отношений. И все же что-то продолжало удерживать их вместе – не то привычка, не то надежда, не то его упрямое желание доказать самому себе, что он способен быть для кого-то важным.

На следующий день он заказал в интернете вазу – точную копию разбитой – и зашёл к подруге в последний раз, чтобы забрать осколки с гравировкой: показать гравёру образец. Она протянула ему коробку – бережно упакованную, почему-то в коробку от гигиенических прокладок. Максим сказал «спасибо», поставил коробку на столик, глубоко вдохнул и решительно произнёс:

– Знаешь… мы больше с тобой не будем встречаться.

Этой сцены он боялся последние пару месяцев. Но, произнеся фразу вслух, вдруг почувствовал, как напряжение исчезло, теперь он наблюдал за сценой как бы со стороны. Было интересно видеть, как саркастическая улыбка на её красивом лице сначала сменяется непониманием, потом – задумчивостью, а затем распадается в плаксивую гримасу.

Ну, конечно: всё пошло не по плану. Это она должна была его оттолкнуть, а не он – её. Теперь полагалось бороться, уговаривать, возвращать контроль. Впрочем, это уже не имело значения: вопрос был лишь в том, сколько времени уйдёт на упрёки, слёзы и мольбы. Времени ушло немало – тут она была не просто мастером, а настоящим профессионалом.

Пока шел разговор, Максим пытался понять, что именно мешает ему просто встать и выйти. Не слушать. Не говорить то, что и так известно заранее. Честный ответ оказался неприятным, но простым: он уже чувствовал себя виноватым – и теперь старался хотя бы формально эту вину загладить.