Вадим Фадин – Девочка на шаре (страница 42)

Ничего подобного у собак, к счастью, не бывает. Но потрясения в человеческом обществе неизбежно отражаются и на них – иначе откуда вдруг у нас в конце века появилось множество бездомных животных?

Мы, люди, нынче всё больше забываем свои десять заповедей, на которых испокон веку зиждилась наша мораль. Зато собаки свои, неписаные, – соблюдают. Не стоит это понимать буквально, механизм тут иной, нежели у людей, и во избежание придирок лучше о том же сказать иными словами: собаки от природы честны и благородны. О том, что они всегда придут на выручку человеку – быть может, даже вопреки инстинкту самосохранения, – нечего и говорить. Но и в обращении между собою они руководствуются самыми строгими правилами и не знают произвола. И пусть многие их конфликты – ведь приходится бороться и за власть, и за еду, и за самку – разрешаются силой, но и для того есть свои законы, и первый из них – не бей лежачего.

Когда – то его придерживались и люди. В детстве я видел драки подростков в нашем дворе, причём – с участием блатных, а значит, нешуточные; но и в них никто не трогал упавшего, больше того – дрались только до первой крови: разбил нос – сеанс окончен. Увы, это всё отошло в прошлое, и теперь, свалив противника наземь, его не только не оставляют в покое, но и добивают ногами.

Собачьи потасовки кончаются иначе: стоит одному из драчунов лечь на спину, как бой прекращается: лежачего не бьют.

Лидер

Всякое множество случайных, но постоянно сходящихся вместе людей со временем либо распадается на группки – по интересам, симпатиям, родству, возрасту, – либо оказывается в руках кого – то ловкого, из своей же среды. Впрочем, одно другому не помеха, и в каждой из новых группок происходит то же. Таких опытов – и нечаянных, и намеренных – известно немало, и только в прошлой нашей жизни, в Советском Союзе до этого доходило не всегда, оттого что какое бы сообщество там ни возникало, ему тотчас назначался казённый предводитель – и поди проверь, как это соотносилось с законами естества.

Но и каждая стая терпит своего вожака.

К слову, собаки и человечью семью, в которой живут, не представляют без вожака – иной раз только его одного и слушаются. Я уже писал чуть выше, что так у меня было с Тагиром: моя мама кормила его, и он это ценил, однако если ему случалось как – то набедокурить, то разбираться с этим мог только я, сама она – не смела; так было и с Чабби, и только с Тибулом всё вышло иначе: сознавая, что он в семье – младший, пёс и вёл себя соответственно.

Наблюдать жизнь стаи одичавших собак мне не приходилось, но законы звериных обществ писаны для всех и соблюдают их, по возможности, также и домашние, находящиеся при близких людях, собаки. В каменных городских мешках, в тесных дворах, в переулках, где немыслимо отстегнуть поводок, их компании если и образуются, то – по вкусу хозяев: собачья воля значит тут мало. Зато сотня четвероногих на нашей Церковной горке чувствовала себя свободно: каждый дружил с кем хотел и резвился без привязи, и только внимательно присмотревшись, можно было понять, что тут есть кому следить за порядком. Я то ли тогда не обращал внимания, то ли сейчас позабыл, кто верховодил в стае, огромной для города: я однажды не поленился подсчитать и получил в итоге пятьдесят пять служебных и около семидесяти охотничьих и декоративных собак. Вожаком мог быть, например, Дон – мощная агрессивная овчарка (здесь мне придётся попросить прощенья за небрежность языка: я не стану делать различия между овчарками немецкими и восточноевропейскими – мало кто знает эту разницу); мог быть, но не стал – из – за чрезмерной своей злобности. Хозяйка Дона, старая женщина, управляясь с ним с трудом, старалась избежать контактов и с людьми, и с собаками. Многие видели его только как бы на горизонте, но помнили о нём все – видимо, и собаки тоже, – и стать вожаком можно было только победив Дона. Вожаком мог бы стать и Ронни – тоже овчарка, крупная и послушная – и тоже, кажется, не был: я не помню выяснения отношений между ним и Тибулом, но боялся он Тиба безумно; пару раз случалось так, что, выходя на поляну и завидев вдали моего ризена, он просто падал на дорожку и так лежал, положив голову на лапы, – уговаривать его подняться приходилось не хозяину, а мне.

Тибул и Дон стали врагами с первого взгляда. И мы с Аней, и Донова хозяйка старались, чтобы наши питомцы не встречались, а лучше – и вовсе не видели друг друга, и всё – таки нельзя было уберечься от того, чтобы, выйдя из – за какого – нибудь угла, не столкнуться нос к носу с противником. Всё, быть может, ещё обходилось бы, когда б старушке хватало сил удержать завидевшего добычу своего пса, – нет же, он таскал её волоком, пока ей не удавалось за что – нибудь ухватиться. Теперь я уже не представляю, как всё – таки удавалось разнимать наших драчунов – во всяком случае, добром их встречи не кончались. Однажды Тибе даже пришлось идти на выставку постриженным, вымытым, причёсанным – и со свежеразорванным ухом. Жюри, правда, отнеслось к этому с пониманием.

Неизвестно, к чему привела бы наша вражда, но Дон – молодой, здоровый кобель – неожиданно умер.

Нет, он не был вожаком в стае – потому, что всегда оставался чужим, а вот Тибул сразу после его ухода – стал. Связи между этими событиями я не искал. Если она сегодня кажется очевидной, то причину можно найти и в моей тогдашней невнимательности, и в дефекте нынешней памяти. В те же дни я просто не уловил момента, когда Тибул начал верховодить на нашей поляне. Собачье общество на ней жило своей жизнью: сверстники играли друг с дружкой, младшие слушались старших, а маленькие – больших, и я едва не пропустил момент, когда Тибул вмешался в перебранку двух небольших собачек – кажется, спаниеля и тибетского терьера. Начавшаяся с препираний, ссора явно разгоралась, но Тибул подбежал вовремя: он только проворчал что – то большему из них – и тот мгновенно ретировался. Может быть, с этой сценки и началось его лидерство.

Не знаю, какие по содержанию сообщения могут передавать друг другу собаки, но я видел, что они запрещают что – то друг другу, воспитывают – словами. Когда мы впервые вывели совсем ещё маленького Тибу на горку и встретились там с Терри, Марина, её хозяйка, сказала: «Отпустите щеночка с поводка, пусть побегает», – но я не мог сделать этого, потому что знал: удерёт. Марина, однако, настояла, и я попробовал. Тиба тотчас рванул прочь, под горку, к проспекту, но Терри, в два прыжка догнав его, что – то тихо сказала ему на ушко – и пёсик, пристыженный, вернулся к нам.

Потом точно так же на поляне слушались и его. Он вмешивался во все без исключения конфликты, причём если не успевал к началу и дело заходило так далеко, что его внушения уже не действовали, то не задумываясь применял силу: разбегался и чугунной болванкой врезался в забияк, разбрасывая их в стороны; у тех потом не возникало охоты спрашивать, за что. Это был его неизменный стиль нападения: использовать не зубы, а только свою мощную грудь.

Как – то на поляне одновременно появились три новичка – немецкие овчарки, примерно годовалые, то есть уже крепкие, здоровые кобели. Двое, помнится, прижились у нас сразу, но третьего стал обижать кто – то из старших псов – и дошло до того, что его хозяева перед прогулкой сговаривались с нами по телефону, чтобы выйти вместе: при Тибуле его никто не смел тронуть и пальцем. Вообще, при Тибе собаки не дрались – словно при директоре школы, на перемене вышедшем в школьный двор. Его называли нашим шерифом (он чувствовал себя хозяином не только на поляне, но и во всём обширном квартале – причём чётко знал границы своих владений, земля по ту сторону которых или даже за кромкой тротуара была или ничья, или чужая). Такое поведение можно счесть случайным, но однажды я услышал о другой собачьей площадке, где – то на противоположном конце города, за порядком на которой так строго следил опять – таки ризеншнауцер, что местные собачеи прозвали того: «Шериф»…

Интересно, что один из этих трёх новеньких панически боялся Тибула – и в этом – то не было странного, хотя тот никогда его не трогал, – но заодно боялся и меня. Проходя однажды днём без собаки через нашу поляну, где гулял только один этот пёс, я остановился поболтать с его хозяйкой, он же – бродил в полусотне шагов от нас. Когда же она подозвала пса, тот сделал несколько шагов – и встал как вкопанный. Женщина звала и так, и этак – тщетно: он внимательно смотрел, слушал, но не делал ни шагу. Заподозрив, что тот попросту боится, я отошёл далеко в сторону – и овчарка сразу же подбежала на зов.

А через пару дней, уже вечером и при скоплении и людей, и зверей (но Тибула опять не было), тот же пёс неожиданно гавкнул на меня, и оттого, что я в ответ небрежно махнул рукой, сказав что – то вроде: «Да ладно, мне ль тебя бояться», – испугавшись жеста, забился под невесть откуда взявшийся на поляне стол – и сидел там, пока я не ушёл.

После этого случая мне пришлось задуматься, не отождествляют ли собаки хозяев и их питомцев, присмотреться повнимательнее к собачьим нравам – и ответить утвердительно, сославшись хотя бы на пример бультерьера Моны. Но об этом чуть позже, а пока вернёмся к работе шерифа.