Вадим Фадин – Девочка на шаре (страница 43)

В соседнем с нашим подъезде жил молодой некрупный колли (скорее, помесь) Дик. Тибул, единожды выручив в какой – то мелкой потасовке, потом особенно опекал того: всё – таки, сосед. И с этим Диком случилась непонятная на первый взгляд история: знавший своё место молодой и несильной собаки, он вдруг затеял драку с двумя борзыми, именно – с двумя сразу, оттого что осторожная хозяйка всегда водила их на сворке, не спуская: борзые – собаки серьёзные и могут разорвать кого угодно. Не знаю, на что рассчитывал Дик: каждая их них была вдвое крупнее него. Как бы там ни было, свалка началась страшная. К счастью, на поляне был Тибул. С разбега он врезался в Дика, зажатого между борзыми, выбросил этим ударом далеко в канаву, а там уж, наступив на того, опрокинутого, лапой, пространно высказал всё, что о нём думал; борзые и не подумали вмешаться в этот урок. Хозяйка же Дика опешила: мол, как это Тиба вдруг напал на своего приятеля? Пришлось объяснить ей, кто тут был зачинщиком и за что наказан, то есть – перевести на русский язык нотацию Тибула. К чести Дика надо сказать, что он всё понял и не обиделся.

Нечего и говорить, что посторонним собакам вход не только на поляну, но и вообще в наш квартал был заказан. Больше того, в пределах этого большого четырёхугольника находились две, как бы независимые, территории – церковь Тихвинской богоматери с хозяйственным двором и то ли склад, то ли некая строительная артель. Церковные собаки за свой забор не выходили, а вот стайка артельских – частенько, и этого непорядка мой пёс не терпел. Было их штук пять или шесть, но Тибул бросался на них, не считая (ризены атакуют, не разбирая дороги, напролом, вот и тут только трещали кусты). Чужаки молча спасались бегством за забор, и лишь оказавшись в безопасности, уже невидимые, они надолго устраивали запоздалую перебранку; Тиба же тотчас успокаивался и, не слушая их, возвращался к прерванным делам.

По его мнению, чужие собаки имели право появиться на нашей территории только в сопровождении человека да и то при двух условиях: они должны были понимать, что находятся в чужих владениях (а они – понимали), и быть одетыми: собака без ошейника, видимо, считалась Тибулом бесхозной. Однажды один из наших собачеев, хозяин миттельшнауцера и хороший друг моего ризена, где – то подобрал маленькую дворняжку; найти лишний ошейник и поводок ему сразу, к первой прогулке, не удалось, но эта малышка притрусила на нашу поляну вслед за миттелем и так, без сбруи. Тибул, однако, заступил дорогу, и всей компании пришлось ретироваться. Зато в следующий раз, чуть ли не в тот же день, когда новенькую одели уже, что называется, по форме, он пропустил её без разговоров. Подобные случаи потом повторялись не раз, с участием разных собак.

Миролюбие

Этот внушительный пёс был неправдоподобно миролюбив – будто кто – то при рождении вложил в его мозг строгую установку – запрет трогать человека.

Впервые это проявилось на дрессировочной площадке, когда мы проходили самые азы. Инструктору понадобилось позлить собак и, прохаживаясь перед их длинной шеренгой, он принялся небольно хлестать каждую тонким прутиком; все, понятно, огрызались, и тут Тибул неожиданно начал урезонивать своих соседей: негоже, мол, бросаться на людей.

Понятия о добре и зле у собак, видимо, похожи на те наши идеальные, каких нам бы хотелось достичь. А они – достигли, и в одинаково трудных ситуациях неизменно оказываются благороднее человека. Во всяком случае, свято блюдут заповедь: без причины не причинить зла (вина же за все её нарушения всякий раз лежит на хозяине собаки).

Нам Тибул боялся причинить хотя бы малейшую боль. Корм с руки он брал одними губами – так, что совсем не чувствовалось касания. Однажды в игре – я будто бы отбирал у него мячик – он слегка прижал зубами мой большой палец. Ойкнув, я отдёрнул руку и, не попрекнув собаку, продолжал возню. Тем не менее он почувствовал себя виноватым и после этого дня, стоило лишь легонько коснуться его зуба, мгновенно распахивал рот настежь.

Вид у него, однако, был устрашающий – и он это понимал, замечательно охраняя меня на улице: чуть что, сразу предъявлял себя воочию. Если на поляне, где он гулял, показывались чужие (хотя бы и школьники, идущие после уроков в наши дворы), он непременно прибегал незнамо откуда и начинал прохаживаться между нами. Такие эпизоды я сначала считал случайными, но однажды Тибул выдал себя. Мы подходили к забору стройки станции метро, и довольно шумная группа – семья из четырёх человек, с детьми – вдруг буквально вывалилась навстречу из – за угла. Застигнутому врасплох Тибулу, который брёл шагах в двадцати, пришлось сделать несколько прыжков, чтобы занять своё место между. Успев вовремя, он хотя и попытался принять непринуждённый вид, но, видимо ещё не опомнившись, попросил у меня награду – чего обычно в подобных случаях не делал. Что ж, он её заслужил.

Примечательно, что при таких демонстрациях он не проявлял ни малейшей неприязни к чужим: просто знал, что если он на месте, то всё будет спокойно.

Как – то, выйдя на прогулку довольно поздно вечером, часов в одиннадцать, мы оказались одни на горке – на поляне, которая представляла собою заснеженный квадрат размером этак метров сто на сто, прозрачно обрамлённый деревьями. Одну его сторону занимал наш дом, подъезды которого выходили не сюда, а во двор, вторую, если смотреть от него – левую – церковь с погостом и хозяйственной территорией, третью, после ведущей к частным гаражам прорехи в углу, – детский сад, прикрывающий собою школу, а справа, под горкой, проходил проспект, ближе к дому отделённый упомянутой уже стройкою метро. Пешеходов там, на улице, по вечерам почти не бывало – некому и некуда там было ходить, – а школа, церковь и детский сад и подавно стояли без огней: всё спало. Тибул, едва мы вышли, отправился, по своему обыкновению, обходить весь этот квадрат по периметру: отошёл в сторону – и сразу пропал из виду, слился, чёрный, с чёрными заборами (другие собачеи, далеко не отпускавшие своих питомцев, бывало, интересовались на общих наших прогулках, тревожась: «Где ваш Тибул?» – на что я только пожимал плечами: знал, что тот следит за мной и мне незачем беспокоиться). Я остался стоять в центре поляны. Когда вскоре со стороны гаражей послышались мужские голоса, я не обратил на них внимания: если кто – то и выходил оттуда, то сразу спускался вдоль забора детского сада к улице, к троллейбусной остановке. Но сегодня дело обстояло иначе: ко мне, прямо по снегу, пересекая квадрат по диагонали, направлялся одинокий мужичок. Собаки я не видел и почувствовал себя неуютно. И лишь когда прохожий приблизился шагов на двадцать, между нами бесшумно протрусил мой пёс, принявшись что – то вынюхивать на снегу с таким видом, словно только этим и занимался последние четверть часа. Незнакомец тотчас изменил направление, повернув вниз и сочтя нужным оправдаться: мол, пошёл сюда нарочно, чтобы – добрая примета – собака перебежала дорогу. Это было бы верно, да только до последнего момента этот мужичок не видел никакой собаки. Тут я вспомнил, что он только что с кем – то разговаривал.

– Пойдём, поищем, – сказал я, и Тибул был не прочь. Второго мы нашли спрятавшимся за большим деревом.

– Ну вот и собрали всех, – продолжил я. – Можешь погулять.

Пёс, однако, предпочёл остаться рядом.

Как и все собаки, Тибул легко распознавал недобрых людей. Однажды вечером (но народу – я шёл по асфальтовой дорожке от проспекта к церкви – было достаточно) ко мне привязался какой – то молодой человек: что – то спрашивал (дорогу к храму, который уже был перед нами в ста шагах) и, не понимая ответов, шёл рядом со мною. Мы беседовали будто бы мирно, я не повышал голоса, но отвечал ему сухо, только и думая, как бы мне пристойно он него отвязаться. Тибул же, обычно не мешавший мне разговаривать с людьми, тут вдруг втёрся между нами, оттолкнув этого юношу боком. Я, конечно, похвалил:

– Молодец.

– Это ваша собака? – смешавшись, спросил мой нежеланный попутчик, и, едва я ответил утвердительно, как его и след простыл, я даже не понял, куда он делся.

Собственник

При всём своём миролюбии свою и нашу собственность Тибул готов был защищать – и защищал – с остервенением. И ухитрился никого при этом не обидеть.

Проявлялось это даже в мелочах. У нас на даче под домом жил ёжик – зверь для городской собаки совершенно диковинный, да к тому ж и вредный, колючий (помню, когда в другом месте другой мой пёс, Тагир, нашёл на дне оврага ежа, он своим лаем поднял на ноги, наверно, всю округу, пытаясь лапой закатить свернувшуюся в шар зверушку на верх крутого склона – и так ловко, что почти и закатил: я выбежал из дому, когда оба они были уже почти на ровном месте). Для этого нашего ёжика на террасе обычно стояло блюдечко, вернее – пластмассовая коробочка с молоком. И вот Тибул, впервые попав на дачу и впервые в жизни встретив не просто невиданное животное, но – животное, лакающее на нашей даче наше молоко, мгновенно прыгнул на вора и, не тронув его, то есть не изведав колючек, отнял и унёс подальше (спрятал, не пролив, под порожек) хозяйскую коробочку.

Потом, на городских улицах, я мог оставить Тибула у любого магазина, у любой двери, в которую заходил, – не привязывая, а только положив возле него какую – нибудь свою вещичку: знал, что и Тибул никуда не отойдёт от неё, и никто чужой не рискнёт приблизиться к солидному псу. Однажды я так оставил ему даже своё пальто.