Вадим Фадин – Девочка на шаре (страница 44)

Тем не менее на дрессировочной площадке охрану вещи нам предстояло отработать по обычной программе. Я, посмеиваясь, говорил инструкторам, что это излишне; они не послушались – и напрасно.

Привязав Тиба, я положил перед ним свою сумку – близко перед носом, но так, чтобы он не мог её достать, – а сам отошёл назад, за двухметровый щит – барьер для прыжков: собака не должна была меня видеть. Но и я не видел ничего.

По сценарию «воровка» – девушка – инструктор – должна была на ходу, будто бы гуляючи мимо, внезапно схватить мою сумку, а собака – поднять тревогу. Чтобы Тибу, когда он рванётся на неё, не было больно, я привязал его не за ошейник, а за кожаную шлейку, туго обтягивающую ремнями всё тело. Инструктор «пошла на дело», а я спокойно сидел за своим щитом, когда вдруг услышал, на фоне краткого злобного рыка, истошный женский вопль. Выскочив из укрытия, я увидел клочья ремней на снегу, поодаль – девушку, схватившуюся за сердце, и Тибула, спокойно лежащего животом на сумке. Он вышел из новой шлейки, как из бумажной.

В следующий раз он начудил, когда мы отрабатывали задержание преступника. Сценарий был таков: «бандит» убегает, я кричу: «Фас!» – и собака, нагнав, хватает его за руку и треплет, пока не подоспею я. Потом я командую: «Руки вверх!» – задержанный подчиняется, а собака, сев рядом, следит, чтобы тот не пошевелился. «Бандит» же, полный преступных замыслов, вдруг опускает руки и бросается на меня – тут пёс должен схватить его уже безо всякой команды. В первый раз у нас всё так и прошло, а во второй – я, спуская Тиба, не оставил поводок в руке, как раньше, а, по примеру других, бросил на снег: мне всё равно потом нужно было сюда возвращаться. И вот – команда, пёс кинулся за убегающим инструктором, я побежал, чуть медленнее, за ним, и тут Тиб, вдруг сообразив, что на земле осталась его собственная сбруя, помчался назад, схватил её в зубы и снова бросился догонять свою жертву – догнал, схватил и так далее, всё как положено. Зрители хохотали до упаду.

И вот этот собственник совершенно не был жадным.

О том, что он мог отдать свою игрушку какому – нибудь малышу, нечего и говорить: отдавал – и не раз. Лучше рассказать об его отношении к еде.

То, как ест человек, говорит много не только о его воспитанности, но и о характере (вряд ли, например, окажется милым и тактичным человек, громко чавкающий и рыгающий за столом). То же можно сказать и о животных. Посмотрите, как хищно вгрызаются в еду кошки – и у вас пропадёт представление о них как о мягких игрушках. Тогда же станет понятнее, отчего они привязываются к дому сильнее, нежели к хозяину.

Впрочем, всем пора бы усвоить, что хозяином часто оказывается не тот, кто даёт пищу, а тот, кто – отнимает. Только не стоит делиться этим наблюдением с собаками. У них если и дозволено отнимать, то – чтобы заменить кусок на больший или на лучший. Мой ротвейлер этого не понимал, и дело кончилось плохо; постаравшись учесть это при воспитании Тибула, я, наверно, перестарался, потому что тот лучше меня знал, что к чему.

В числе прочего следовало внушить ему, что у хозяина и в голове не бывает что – либо у него отнимать, особенно – еду. Для этого, посоветовал кто – то, при кормёжке надо то и дело опускать руки в собачью посуду; вняв совету, мы с Анной, когда Тибул ел, время от времени, продемонстрировав ему какой – нибудь вкусный кусочек, клали его в миску, перемешивая с остальным её содержимым; щенок согласился на это, можно сказать, без слов и не мешал нашим манипуляциям. Трудности назревали – в другом, с другим – со вкусными кусочками: мясо – где было его взять? С продовольствием становилось всё хуже, и я, бывало, к зиме, к обещанному голоду, паниковал: человек может продержаться до весны и на крупах – но как быть с собаками? К счастью, клуб служебного собаководства оказался на высоте, и на дрессировочной площадке по выходным раз в неделю или в месяц, не помню, мясокомбинат стал продавать отходы – хрящи, кости… Мелко потом нарубленные, накрошенные мясные кусочки (для удобства назовём их фаршем) можно было смешивать с кашей или с мелко же нашинкованной капустой – это была, пожалуй, неплохая еда, но если кашу псу, хочешь не хочешь, приходилось съедать всю, то с овощным вариантом обстояло хуже: Тибул проявлял чудеса ловкости, ухитряясь, не съев ни кусочка капусты, выбрать из миски весь, до крошки, фарш.

Он и вообще ел аккуратно, бесшумно – хоть сажай его за свой стол. К слову: мало того, что ему, конечно, ничего не давали со стола, но пёс будто бы и сам не видел наших трапез: когда мы ели, он безучастно лежал поодаль, где – нибудь в дверях. Потом ему, конечно, перепадал вкусный кусочек – но нет, он его не выпрашивал. В последние годы Тибул, правда, позволял себе приблизиться и вплотную, но выглядело это так: он садился рядом со мной, но – спиной к столу, чтобы я мог обнять его левой рукой, и не двигался, будто бы безразличный к человечьей еде, до тех пор, пока наш ужин или обед не кончался.

Самое интересное было, всё же, не в этом. Еду Тибулу подогревали, иной раз – слишком, и тогда, так как собак нельзя кормить горячим, ему приходилось ждать, пока еда не остынет: проходило какое – то время, я или Анна, попробовав рукой, наконец разрешали… Это неожиданно привело к тому, что пёс вообще перестал брать что – либо из собственной тарелки без позволения: в один прекрасный вечер, будто бы дав ему поесть и отвлёкшись на свои дела, мы вдруг нашли Тибула лежащим возле полной миски: он ждал разрешения. С тех пор так и повелось: мало было подать еду – нет, потом приходилось ещё и позволять это съесть. Тут уже не действовали никакие уговоры и объяснения: он установил для себя правило и не собирался его нарушать.

Особо надо упомянуть лакомства. Пёс получал их только за дело, как награду – за исключением кости, непременно выдаваемой после еды, как бы на десерт. Тут приходилось быть осторожным, потому что, съев с поверхности мясо и разгрызая теперь самоё кость, Тиба мог наглотаться острых её осколков – тогда его тошнило. Во избежание этого кость нужно было вовремя отобрать – какая собака позволит это? Тибул же отдавал её безропотно, тем более, что если она была обглодана недостаточно чисто, он получал всё обратно, на доработку, а если там ничего уже не оставалось, то лакомство приходилось отбирать; тогда в виде компенсации ему полагался маленький кусочек мяса. Пёс усвоил процедуру, и в последние годы стал, погрызя кость, приносить мне её на проверку: можно ли грызть дальше; если – можно, то всё повторялось.

Без нас, оставаясь один дома, пёс вообще ничего не ел. Уходя куда – нибудь вечером, мы оставляли ему что – нибудь вкусненькое, чтобы он не скучал и не обижался, – но, вернувшись, находили это угощение – кость, кусок мяса, сушку – нетронутым; однако, стоило нам войти в дом, как он набрасывался на лакомство. Нечего и говорить, что он никогда ничего не стянул. Однажды Аня хотела приготовить говядину, но тут пришёл какой – то гость, мы оба занялись им в комнате и только совсем нескоро спохватились: где же собака? Заглянув на кухню, я увидел такую картину: на столе почти у самого края лежит изрядный шмат сырого мяса, а перед ним тихо сидит, не сводя глаз, словно гипнотизируя, Тибул. Пол перед ним был буквально залит слюной. То же, что он не ел в одиночестве, в пустой квартире, не имеет отношения собственно к еде: кусок не лез ему в горло, оттого что он был расстроен, тосковал – больше: горевал… Рискну предположить, что проводив последнего из нас за дверь, он боялся – да нет, считал, – что никогда уже нас не увидит, что его покинули навсегда. Однажды вышло так, что уходя из дома последним, я уже в дверях, вдруг, вспомнил о забытой на столе нужной бумаге. Тибул в эту минуту ещё только плёлся, понурый, на своё «печальное место» – за письменным столом, в дальнем углу комнаты, – и я, поспешая за документом, обогнал его; случайно обернувшись на собаку, я был потрясён: губы Тибула дрожали, и глаза были мокры… После этого всякий раз перед уходом мы с Анной подолгу его уговаривали, объясняя кратковременность отлучки, – но слова не помогали…

Прятки

Люди легко теряются в городах – что же говорить о животных? О собаках? Увлекутся чем – то, заиграются, побегут сломя голову за кошкой или по амурным делам через один двор, другой, а когда всё ж опомнятся, то от страха уже не сообразят, как найти собственный след. Такое однажды случилось и с Тибулом, когда он был ещё маленьким: умчался, лихо сорвавшись с поводка, прочь от хозяйки, попал на хозяйственный двор какой – то конторы – и через четверть часа всё – таки выбрался сам, вылетел оттуда в панике – прямо к Анне в руки.

Потом уже он всегда был осторожен и даже отойдя далеко, то и дело оглядывался на своих. Был случай, он даже не убежал за течной сукой: бросился было – и тут в панике был уже я, хотя та собака шла с хозяином, на поводке, и их, конечно, можно было нагнать (незадолго до того соседского боксёра после подобного начала нашли только на третьи сутки километра за два от нас, в Сокольниках), – помчался, не слушая моих криков, и скрылся было из глаз, почти забежал за угол, где уже точно его было бы не дозваться, и вдруг остановился, призадумался – и пошёл назад.