Вадим Фадин – Девочка на шаре (страница 46)

С годами и я начал понимать кое – какие его слова, во всяком случае – различал его просьбы: пить, есть, подойти к нему, поиграть с ним, вывести гулять.

Например, Тибул не пил воду, долго простоявшую в миске, а предпочитал только что налитую из – под крана. Когда ему хотелось пить, он тихонько царапал коготком миску – и тот из нас, кто это увидел, менял воду. Но стоило ему однажды обнаружить, что я понимаю его краткое «тяв», как он тотчас навсегда отказался от своего жеста. Теперь, услышав его просьбу, я говорил: «Митя, дай собаке попить», – на что тот отзывался с недоверием – мол, с чего ты взял? – но выйдя в коридор, находил Тибула стоящим у миски (с коготком наготове).

Если я долго был на кухне, Тибул звал меня из большой комнаты: иногда – поиграть, но часто – работать. Он любил, когда я сидел за письменным столом, лежать рядом, причём – с правой стороны; я не мог его погладить занятой рукою – неважно, главное, что мы работали. Для этого он не просто звал меня голосом, а встретив в дверях, вёл по комнате и буквально усаживал на рабочее место.

Живи за городом, мы бы, наверно, могли посылать его в лавку, засунув за ошейник записку и денежку; можно ручаться, что провизию он доставил бы в целости – даже говядину, не говоря уже о курице, которую в сыром виде считал несъедобной. Мы, однако, жили в большом городе и за покупками одного не отпускали, а только всегда брали его с собой.

За дальним углом нашего квартала располагался продуктовый магазин, плохонький, но зато – единственный, где продавали развесной творог, любимый в нашей семье; никакой другой провизии мы там никогда не покупали. Он занимал весь первый этаж недлинного дома, вытянувшись вдоль наружной застеклённой стены наподобие светлого коридора. Вход был устроен точно в середине, и тамбур, грубо вдаваясь внутрь, мешал из одной половины узкого зала видеть то, что делается в другой. В левой части магазина торговали бакалейными и молочными товарами, в правой, куда мы даже и не заглядывали, – яйца, рыба, неважное мясо и неважная птица. Анна или я обычно входили с собакой прямо в молочный отдел, из тамбура – налево, и Тибул сразу ложился возле кассы, а мы покупали товары, укладывали их в сторонке в сумку и тогда, позвав собаку, выходили наружу.

В тот день, о котором я хочу рассказать, Анна по дороге за творогом встретила одну из соседок, и та поспешила известить, что в этом магазине «дают кур».

– Я там не покупаю, – без восторга ответила Анна. – Там всё какое – то лежалое.

– Да, да, просто безобразие, но сегодня завезли и впрямь аппетитных курочек, – и Анна, подумав, согласилась, что и в самом деле не худо бы взглянуть на свежий товар.

По пути она, конечно, забыла об этом своём намерении.

Тибул, как всегда, устроился у кассы, а она, купив творогу, поспешила домой – и оказалась на улице одна, без собаки. Пришлось вернуться в помещение, но пса на обычном месте не было, и уже всполошившись, Анна побежала по магазину, огибая тамбур. Тибул, никогда прежде не бродивший там самостоятельно, ждал её у прилавка с курами.

Что ж, после такого напоминания курицу (которую он, кстати, сырую не считал едой) пришлось купить.

И вот ещё один случай, совсем не весёлый. Тибул смертельно болел, мы старались помочь ему, чем могли; в числе прочего надобно было делать внутривенные вливания. Делали мы это вдвоём с Митей: клали пса на диван и я его держал, а Митя, тогда – студент – медик, колол. Надо сказать, что эта процедура на собаках дело совсем не простое из – за необыкновенной подвижности вены: вот уже, кажется, нащупали, можно вводить шприц – и вена в этот момент оказывается где – то на другой стороне ноги. Один раз Митя проделал это с лёгкостью, а на второй день что – то не заладилось, колоть было не с руки, и он пару раз ткнул шприцем впустую; надо было перевернуть собаку не просто с боку на бок, а – головой в другую сторону, то есть поднять и перенести, и мы не решались подступиться к измученной собаке. Мы только ещё обсуждали, как и что можно сделать, и не видели выхода, как вдруг Тибул, коротко глянув на нас, встал и повернулся – рухнул – на диване так, как мы хотели.

И всё же боюсь, что знание нашего языка в конце концов сослужило Тибулу плохую службу. При сборах в Германию нас больше всего беспокоила перевозка собаки. Анна много звонила по телефону, расспрашивала кого только можно о разных вариантах, о том, как лучше везти пса – на поезде или в самолёте, и если в самолёте – то в какой клетке, а если – по железной дороге, то как и где можно будет – можно ли будет – его выгуливать. После таких звонков она ещё раз пересказывала их содержание Тибулу, а я в поддержку обещал, что по приезде на новое место у нас наконец не будет трудностей с мясом…

Потом у нас создалось впечатление, что он сделал из услышанного свои выводы: решил нас не обременять.

Он умер за семь месяцев до намеченного отъезда.

Как бы там ни было, я убеждён, что многие свои поступки Тибул совершал не вдруг, а по – своему обдумав их. Это было заметно, и в особенности – в последней трети жизни. Я слышал, что поведение ризе-нов перестраивается, становится более, скажем так, человеческим в возрасте более семи лет – мои наблюдения подтвердили это. Я шутил, говоря, что после семи Тиб стал настоящим человеком, – но в этой шутке была только доля шутки.

Прожил же он на свете десять лет.

Что они думают о смерти

Что они думают о смерти?

Хороший вопрос, потому что спрашивающий так – убеждён: собаки – думают.

Хороший вопрос, потому что заставляет прежде прямого ответа разобраться в том, что думаем о смерти мы – и думаем ли. Впрочем, сказать в последнем случае «нет» – значит выдать отсутствие вообще каких бы то ни было мыслей; будем осторожны.

С собаками обстоит будто бы проще: мы говорим о них вообще (исключая одну, свою собственную), заведомо считая типовым для всего вида их понимание добра и зла или жизни и смерти… Знатоки, однако, уточнят: в том, что касается бытия и небытия, животный мир не признаёт вариантов, подчиняясь лишь могучему закону самосохранения; о том, что собаки способны жертвовать собою, они умолчат. У меня же не накопилось столько примеров, чтобы отстоять обратную или хотя бы параллельную позицию.

Чтобы разобраться в людских представлениях о смерти, надобно написать целую книгу, а поняв, что этого недостаточно, – и целую библиотеку. Но вон их сколько, библиотек… Писать о том, как собаки представляют означенный предмет, совсем не проще – сложнее и намного, – но тут можно кое – что опустить незаметно для читателя: мало кто раньше сталкивался с нашей темой. Не так уж давно на просторах Советского Союза господствовало учение академика Павлова, отрицавшего способность собак к мышлению. В случае, если он оказался неправ – пусть в этом единственном неправ, – в этом случае наши младшие дружки в своих нехитрых соображениях, быть может, случайно догадываются о предстоящем им небытии. Всё это, конечно, чистая фантастика, потому уже, что если у человека духовное развитие связано с осмысленным снижением только что упомянутого инстинкта, то у животных этот инстинкт так силён, что всякое обсуждение неизбежности конца должно быть запретно. Уважая это табу, я пока не стану настаивать на своём несерьёзном предположении.

Но вот чувствовать смерть – собаки определённо чувствуют: предчувствуют – чужую.

Как – то наше собачье общество пополнилось самкой бультерьера – Моной. Её взяли в семью, где уже была собака – ягдтерьер, милый мальчик и хороший охотник. Бультерьер – зверь серьёзный, и что там говорить о публике, когда хозяйка и сама в первые дни побаивалась Мону: та, мол, так алчно смотрела на её длинные серьги, что было страшно – как бы не отхватила вместе с ухом; я же, знакомясь, попросту не подумал, с какой породой имею дело (мало ли разных собак на поляне и все – дружат со мною), и машинально протянул руку. Хозяйка, побледнев, отвернулась, чтобы не видеть страшной сцены, а Мона сразу пошла ко мне, и я спокойно принялся то гладить собачку, то почёсывать её за ушком. Потом выяснилось, что на несколько секунд раньше, чем со мной, Мона познакомилась с Тибулом – и сразу прониклась к нему такими нежными чувствами, что их хватило на всю её, увы – короткую, жизнь. Я же для неё был как бы одно целое с Тибом.

Мой пёс тоже относился к ней с заметною нежностью (но иначе и быть не могло, ведь бультерьер по сравнению с ним был маленьким существом).

Она прожила всего несколько лет. У неё вдруг появилась и очень быстро стала расти – так, что было заметно на глаз – опухоль. У людей это называлось бы «тяжёлой и продолжительной болезнью», но процессы в собачьем организме идут быстрее, чем у нас, и очень скоро Мону перестали выводить на горку – ей не дойти было б, – а в одно совсем не прекрасное утро я увидел, как её на руках вынесли из подъезда и, далеко не отходя, положили на траву, просто чтобы она подышала свежим воздухом. Издали поприветствовав хозяина (и ещё два собачея стояли рядом), я пошёл к ним напрямик через газон, но Тибул не двинулся с места, оставшись стоять в проезде. Когда же я стал уговаривать, напоминая, что Мона как – никак его милая подружка, он лёг на асфальт, показывая, что решение твёрдо: не мог заставить себя подойти к умирающей. А умерла она – через две недели.