Вадим Фадин – Девочка на шаре (страница 41)

Позже, в 90 – х годах, меня поразили собаки в Германии, дисциплинированные едва ли не более, нежели сами немцы. Они без поводка ходили рядом с хозяином как приклеенные (что у нас в России давалось только с большим трудом) и ни одна на моих глазах не посмела перейти улицу, не услышав на то команды, а садилась у кромки тротуара и ждала. Видеть это было интересно и странно, и прошло несколько лет, прежде чем я узнал нехитрый секрет послушания: щенков начинали обучать основным премудростям, в том числе и правилам уличного движения, едва ли не с первых дней жизни. Тогда и я вспомнил один нечаянный урок, преподанный Тибулу и усвоенный моментально, крепко и на всю жизнь.

Пожалуй, первое, к чему начинают приучать собак у нас, – это к чистоплотности. Методы – и результаты – здесь известны самые разные, но есть и общие моменты – например, собака не станет пачкать там, где спит. Так вот, я всегда удивлялся аккуратности Тибула – врождённой, как я думал: никогда на прогулке он не пытался (больше того – его невозможно было бы принудить) справить большую нужду на асфальте: ему непременно бывал нужен хотя бы клочок живой земли, травы, хотя бы засохший куст. Помню, я намучился, когда в нашей квартире покрывали лаком полы и нам пришлось трое суток ночевать в центре Москвы, в каменном мешке Нового Арбата: на первой прогулке Тибул никак не мог найти себе местечка, пока мы, уйдя за километр, не нашли какой – то кустик. Потом уже я придумал водить его чуть поближе, всего лишь за два квартала, на плохо огороженную стройку.

Нужно было прожить двенадцать лет в Германии, без собаки, чтобы вспомнить всё объяснивший эпизод.

Тибулу было месяца три, и он только ещё начинал проситься на двор. Мы шли с ним в глубине квартала, где пространство между редко стоящими девятиэтажными башнями было расчерчено по газону узкими асфальтовыми дорожками. И вот прямо на одной из этих дорожек срочно понадобилось усесться моему щенку. Запретить ему словами уже не получалось, и я просто оттащил его за ошейник на травку: пёсик так и отъехал в сидячей позе. Я не поругал его, а только разъяснил ему свои действия (что тут вот нельзя, а там – пожалуйста) и, забыв об этом на два десятка лет, всё изумлялся тому, как разумно Тиба выбирает места для своих дел. И только глядя на германских собак – и то совсем не сразу, – я понял, что он просто отлично выучил единственный урок.

Только ученье ученьем, а Тиба и сам понимал что к чему, иногда, на человеческий взгляд, и выходя за рамки. Когда мы впервые приехали с ним на дачу, он с любопытством и с видимым удовольствием обнюхал весь дом (и поднял тревогу, зайдя в отдельно, на углу участка, стоящую кухню и обнаружив, что там, искря, вот – вот загорится трансформатор, через который только что включили холодильник). Чуть позже, когда он в какой – то момент попросился на двор, я просто отворил дверь дома: иди, гуляй. Не тут – то было: он ни за что не захотел осквернить садовый участок, ведь всё, обнесённое забором, было нашей территорией, для прогулок же следовало выйти на – ничью. Как мы ни уговаривали пса, он твёрдо стоял на своём, и мне пришлось взять его на поводок и повести за ворота.

Собаку мы завели всё – таки для сына, причём заранее было оговорено, что заниматься с нею – выгуливать, кормить и водить в школу будет он. Как и следовало ожидать, первый пункт соглашения выполнялся нерегулярно, второй был отменён, а третий, деться некуда, пришлось выполнять, но из этого ничего не вышло, оттого что пёс не понимал, почему надо слушаться того, кто в семье явно не командовал. В итоге экзамены за первый курс («Общая подготовка») он не сдал, и потом проходил эту науку повторно – уже со мной. Справедливости ради надо сказать, что наша юная парочка кое в чём всё – таки преуспела – например, замечательно освоила работу на спортивных снарядах: хождение по бревну, прыжки через барьер. Не знаю, как собаке, но «старшенькому» это далось трудно: бывший до того довольно пухлым мальчиком, Митя за первый Тибулов курс потерял в весе семь килограммов: как только пёс не удерживался на бревне, инструктор командовал: «Поставьте собаку на снаряд!» – и Митя поднимал на руках и ставил на бревно Тибула, весившего не меньше, чем он сам. Потом на этом пострадал и я. Мой второгодник уже не мог спокойно пройти мимо бревна – непременно должен был вскочить на него и пробежаться, – и я всегда давал ему порезвиться после занятий: по дороге домой мы проходили как раз мимо снарядов. Однажды перед первым свободным бревном я только ещё повёл рукою, чтобы послать Тибула, как тот уже помчался. Я не успел размотать или хотя бы сбросить поводок, висевший на другой, правой руке, и Тибул, дёрнув, сломал мне четвёртый палец (он так и не узнал об этом, иначе переживаниям не было бы конца).

У меня уже имелся опыт обращения к врачам по таким поводам: однажды мне при сильном вывихе ноги диагностировали перелом и так поставили гипс, что начала слезать кожа, а в другой раз, когда я сломал плюсневую кость, определили сначала рожистое воспаление, потом – артрит и пока их лечили, кость срослась не лучшим образом… Так что на третий раз я не стал рисковать, а предоставил организму выпутываться как знает. Он – знал, и палец быстро сросся: сначала – чуть кривовато, став как бы на четверть согнутым, а потом и вовсе выпрямившись настолько, что я стал нажимать им на клавиши рояля или пишущей машинки не хуже, чем остальными.

Так вот, на экзаменах трудностей со снарядами не возникло. Тибул сдал и всё остальное, и только в один момент заставил меня поволноваться.

Нужно было выполнить упражнение на выборку предмета: из четырёх одинаковых деревянных цилиндриков взять тот, до которого минутой раньше дотронулся инструктор. Я, разбросав эти деревяшки по площадке, послал Тибула на поиск – и тот вдруг сорвался: в нескольких шагах от нас торчал какой – то столбик, и на нём только что, на наших глазах, «отметился» неизвестно откуда взявшийся совсем молодой кобелёк; Тибул, поведя носом, опрометью, не слушая моих окриков, бросился ставить свою метку поверх. Я решил, что упражнение провалено, однако мой пёс, сделав своё дело, спокойно вернулся от столбика на место и уверенно схватил нужный предмет. Я посмотрел на судей – они улыбались, а один из них, махнув рукой, проворчал что – то о том кобельке: мол, что с щенка взять, простим его. Тибул заслужил высшей отметки.

Потом я не раз замечал, что Тибул, прекрасно зная, что и где от него требуется, чётно различает урок и игру. С остервенением изорвав на предполагаемом бандите ватный халат, он вполне мог после занятий подойти к тому ласкаться. Думаю, что на первых порах выполнение упражнений на задержание требовало от него немалых душевных усилий: мне всегда казалось, что основной его заботою, чем бы не довелось заняться, было не причинить человеку вреда. Во всяком случае, пёс всегда был предельно тактичен. Уступить место, дорогу – это он проделывал автоматически, не задумываясь, потому что уступал – не из робости, а напротив – оттого что был сильнее других, мог себе позволить уступать не только нам, старшим, но и среди собак – самкам, слабым и малышам. Очевидно, этою его чертою объясняется и то, что он почти не просился на улицу, напрасно, по его мнению, не беспокоя хозяев, а обычно ждал, пока они сами не вспомнят о прогулке (кроме, конечно, неотложных случаев). Если ж ему нужно было дать знать о своей нужде, Тибул просто молча садился у входной двери и ждал, когда на него обратят внимание, а со временем, когда я стал понимать кое – какие собачьи слова, он один раз тявкал – и тут надо было ему ответить: сказать, что, мол, сейчас пойдём или, напротив, велев погодить. И только по утрам всё это выглядело немного по – другому. Я вставал на службу очень рано, в шесть, и сдвинуть это время ещё на полчаса назад ради прогулки с собакой мне было бы трудновато; поэтому Тиба выводила Анна, но – после моего ухода. Пёс, усвоив этот режим, вёл себя так, будто бы не слышав будильника, он, пока я умывался, продолжал лежать на своём месте, а с началом моего завтрака приходил ко мне на кухню и ложился под стол – досыпать; разумеется, потом с этого стола ему перепадало что – нибудь вкусненькое. У двери Тибул меня не провожал, а уходил в нашу комнату и там уже не укладывался, а садился возле нашей постели и принимался смотреть на Анну, молча и сколько угодно долго – пока та не открывала глаза. И лишь тогда начинал беспокоиться.

Будучи, повторяю, неизменно тактичен и предупредителен, Тибул никогда не заискивал перед нами. Собственно, тактичность и есть проявление чувства собственного достоинства. Теперь это ясно уже далеко не всем, и понятию такта грозит участь понятия чести, изведённого на Руси; причиною этой потери – росшее, начиная с 1917 – го, одичание: обратив на него внимание, наверно, в 70 – х годах, я с тревогою следил за процессом вплоть до первых 90 – х. Потом о постепенных изменениях стало даже как – то неловко говорить, оттого что вдруг стали отвергнуты все прежние устои: в нашем обществе по известному принципу «из грязи – в князи» быстро перемешались самые разные слои, и мы вымарались и в том, что было на самом дне, и в том, чем до сих пор жила тёмная верхушка.