Вадим Фадин – Девочка на шаре (страница 40)

Потом, приезжая в Москву, Анна несколько лет подряд навещала Рэма – и, заодно, стригла. Под ризеншнауцера.

Воспитание

Считалось, что мы завели собаку – для сына. Во всяком случае, я воспользовался этой удобной версией.

В последние перед женитьбой годы я из – за своих долгих командировок не мог держать собак да и потом, с маленьким ребёнком, тоже было не до животных. Я, правда, не раз осторожно заводил будто бы отвлечённые разговоры о том, что дети должны расти в компании со зверьми – с собаками, предпочтительно; они хотя и не встречали возражений, но успеха не имели. Нашему сыну, тем не менее, было одиноко. У него не завелось приятелей ни в подъезде, ни во всём дворе: два – три парнишки, моментально почуяв, что он не их поля ягода, задирались и обижали, а ровесников иного пошиба что – то не нашлось под рукою. Ему подошли бы ребята и немного помладше, он даже, наверно, таких предпочёл бы – но не было и этих. Гулять в одиночку Митя поэтому не выходил, наша небольшая семья была перегружена взрослыми заботами, и он, скучая, всё просил у матери братика, потом, сбавляя цену – сестрёнку, а когда понял, что ему отказывают и в этом, вскричал: «Ну хотя бы собаку – то можно завести?» Быстрого отказа от Анны не последовало, и тогда, используя момент, я и сам начал осторожно развивать эту тему: то как бы случайно обращал на улице её внимание на особенно симпатичного пёсика, то, подведя речь, начинал рассуждать о породах – о породах крупных собак, с какими, считал, только и можно водить настоящую дружбу. Сам я мечтал о ризеншнауцере, но Анна, даже и в будто бы отвлечённых разговорах, приводила естественный довод: ну где в квартире держать большого зверя? Мы тогда ещё не понимали, что как раз для маленьких и, значит, очень подвижных собачек места в доме требуется значительно больше, нежели для спокойных гигантов, и я отвечал только предложением компромисса: мол, известны шнауцеры и, так сказать, малогабаритные – миттели (миттельшнауцеры, конечно, да ведь в России очень принято сокращать неудобные в речи слова: позже, в Германии, мне пришлось столкнуться с обратным – продираться через громоздкие словообразования, не смея сократить их хотя бы наполовину; когда я говорил «ризен», то немцы, в том числе и хозяева этих самых ризенов, меня не понимали – да что там, в этой стране если и человеческое дитя называли долгим именем – допустим, Мария – Элизабет, – оно от младенчества, даже в устах матери, и до конца своих дней, во все жизненные моменты так и пребывало Марией – Элизабет, безо всяких сокращений, без каких – нибудь там Лиз, Маш и просто Марий). Итак, я время от времени произносил что – нибудь о миттелях – о которых, честно говоря, толком почти ничего не знал и которых пока и не встречал в городе, – считая их удобным компромиссом: это была, с одной стороны, компактная, с другой – всё – таки служебная, собака. Постепенно тема шнауцеров стала привычной – вот и в речи жены начали попадаться те же слова…

Я не торопил события, но однажды мы с Анной, подходя к дому, увидели на поляне перед церковью нечто интересное.

Здесь необходимо отвлечься на описание места действия.

Наш дом стоял на проспекте Мира напротив обелиска в честь покорителей космоса и станции метро ВДНХ. Построенный покоем, он не имел близких соседей: с одного его бока лежала не обременённая застройкой площадь, по другого – Церковная горка, представляющая собою рощу на просторном склоне, спускающемся от церкви Тихвинской Богоматери к проспекту, и только с третьей, открытой стороны, вольно и щедро разбросанные, разместились три или четыре жилые девятиэтажные башни. Примерно на середине горки, на месте снесённых лет тридцать лет назад убогих бараков, лежала свободная от кустов и деревьев поляна – вот здесь и выгуливали собак жители ближайших кварталов, вот здесь я и увидел издали, со своего двора, нечто интересное и спросил жену:

– Посмотри, не миттель ли?

Мы пошли посмотреть, и оказалось, что я из – за расстояния неверно оценил размеры: по мере приближения собака стала увеличиваться, пока не оказалась аккуратненькой самкой ризеншнауцера. Мы разговорились с хозяйкой, наслушались её восторженных рассказов о породе, и хотя я не думал заходить дальше самых общих вопросов, Анна всё же поведала о наших неопределённых планах, неожиданно услышав в ответ:

– Терри как раз недавно ощенилась. Заходите, полюбуйтесь.

Мы воспользовались приглашением в тот же вечер, но если я собирался для начала только посмотреть щенков, то жена, коли уж пошла, то – приобретать. Там, на месте, хотя мы и поменялись ролями и это не Анна, а я говорил, что надо бы спокойно обсудить столь важное дело дома, к ночи мы уже стали владельцами крепенького кобелька.

На первый взгляд все щенки помёта были одинаковы, все – приветливы, лизались, и только один даже не порывался лизнуть; эта серьёзность мне и понравилась.

Назвать его оказалось непросто. Клички этих щенков должны были начинаться на «т», как у матери, и как раз на эту букву нашлось удивительно мало имён, да и те уже разобрали братья и сёстры: тут были и Тибальд, и Тойфель, и… Мы же придумали – Тибул (причём имели в виду не Тибула – канатоходца, а римлянина Тибулла из сословия «всадников», но я остерёгся непременной путаницы со вторым «л» в протоколах, паспортах, грамотах… Между тем ему подошло бы именно римское написание: его отца звали Цезарь).

Мы и прилюдно разделяли наших детей так: «старшенький» (Митя) и «младшенький» (Тибул); разница в возрасте у них была – тринадцать лет. Никто из них не возражал, и всё же меньший не считал Митю взрослым, а скорее всего – таким же, как он сам, щенком, товарищем для игр. Всякая собака сама выбирает себе хозяина в семье. Наш Тибул определялся с этим непомерно долго, года полтора, а выбрал в конце концов – меня. Узнали мы об этом, когда Мите пришлось уехать из дома почти на два месяца – собирать, кажется, черешню где – то под Днепропетровском. Тиба явно скучал по «старшенькому», но когда мы втроём – Аня, Митя и я – приехали с вокзала, он, едва открылась дверь, будто бы и не заметив Митю, бросился ласкаться – ко мне.

Но это было – в своей семье, в других же случаях, с посторонними, он отдавал предпочтение младшим, а к маленьким детям не просто тянулся, чтобы поиграть с ними, но и, бывало, заступался за них перед взрослыми: ругать их при нём было нельзя. Впрочем, как раз с играми у него поначалу выходило не всё и не так. Малыши из нашего двора, завидев большую собаку (а ведь большая игрушка всегда интереснее маленькой), с криками бежали навстречу – потрогать, потормошить – и Тибул, тоже радуясь встрече, выражал это по – своему: лез обниматься, кладя лапы на плечи – и повергал своих дружков наземь; тут начинались крики уже другого сорта. Такие эпизоды, однако, не успели рассорить их: пёс скоро сообразил, в чём дело, и стал осторожен; дети же в свою очередь сообразили, что с ним можно делать что угодно – и трепать, и заставлять катать на санках…

С чужими же детьми, на чужих улицах, случались неожиданные сценки. Однажды, когда Тиб сидел, ожидая Митю, у магазина, незнакомый ребёночек бесстрашно завладел его мордой, то ли пытаясь открутить ухо, то ли совершая ещё какой – то акт вандализма. Молодая мама, спохватившись, бросилась к месту происшествия с ахами, командами и бранью – и Тибул не подпустил её к ребёнку, защитил того от агрессии. В другом случае ребёнок издали заковылял к Тибулу с протянутыми ручонками – пообщаться – и пёс, чтобы тому, крохотному, было удобнее, лёг перед ним.

Это так и осталось у него на всю жизнь – со слабыми (никто ведь не умеет утешить расстроенного или больного лучше, чем это делают собаки), с меньшими, младшими. Теперь уже не вспомнить, как рано это проявилось – только у матёрого пса или уже у щенка; границу тут провести трудно, а детство своих детей, как известно, пролетает незаметно.

Закрывая тему, расскажу один забавный случай. Как – то у нас гостили пару суток незнакомые люди: родители с грудным младенцем. В первый день глава семьи ушёл по делам, а молодая мама, оставив дитё лежащим в комнате поперёк дивана, хлопотала на кухне. Малыш вдруг расплакался, а она то ли не услышала, то ли не могла сразу подойти, только Тибул поспешил навести порядок: захватил зубами то, во что был завёрнут грудничок – простынку или одеяло? – и собрался нести на кухню (прямо – таки разыграв сценку из известного мультика); мать перехватила свой свёрток, когда пёс уже поднял его с дивана.

Сам Тиба оказался лёгким ребёнком: не проказничал, не ел хозяйскую обувь, не портил мебель (но любил рвать в клочья пустые полиэтиленовые пакеты, против чего мы особенно не возражали), вовремя усвоил правила гигиены, и я помню только один его проступок – «прочтение» очень нужной мне книги – Бахтина. Томик этот был сработан ещё по всем старым правилам: в твёрдом ледериновом переплёте и, наверно, на настоящем столярном клее – который и привлёк…

Просвещением (нет, не дрессировкой) щенка я занялся с первого же дня – сам того не сознавая: мне просто нравилось много разговаривать с ним (а ему – слушать); на прогулках я вообще не умолкал, рассказывая, куда и зачем мы идём, объясняя, почему обходим стоящую машину с той, а не с этой стороны, почему не шлёпаем по лужам и так далее, и так далее. Но мне и в голову не приходило, что попутно можно было бы и поучить его некоторым обязательным вещам – не приходило, потому что существовали какие – то будто бы научно обоснованные сроки начала дрессировки: в учебные группы записывали лишь подросших, годовалых собак, а моего добермана, например, в своё время и подавно допустили лишь в четырнадцать месяцев: доберман – пинчеры считались слишком нервной породой. Боюсь, что это была порочная установка, справедливая разве что для прохождения школы защитно – караульной службы, – ведь на дрессировочные площадки у нас приводили собак с уже сложившимися взглядами и характером.