Вадим Фадин – Девочка на шаре (страница 39)

Тагир признавал хозяином одного меня, хотя я никогда не кормил его (это делала моя мать), а только выгуливал, играл с ним, дрессировал. Мама, например, не смела его ни ругать, ни наказывать, оставляя это мне, и он, набедокурив, к моему приходу скрывался под рояль в ожидании нотации. Для Чабби, как со временем стало ясно, хозяина не было вообще. Распределение обязанностей в семье осталось прежним, но пёс был благосклонен только к той, что его кормила, мне – подчинялся, хотя и не безоговорочно, моих же отца и сестру вовсе не жаловал и, например, на кухню, то есть – к еде, пропускал не всегда; коридорчик туда был узкий, собаке, чтобы перекрыть его от стены до стены, приходилось лежать там чуть наискосок – и упаси Бог было поднять ногу, чтобы перешагнуть через него. Сестра, в конце концов, именно таким образом и пострадала и в течение месяца, пока не зажила прокушенная нога, не выходила из дому. Однажды Чабби набросился и на отца – в передней, уж не помню, из – за чего. К счастью, это было зимой, отец только что при шёл с мороза и не успел снять дублёнку – она его и защитила.

С ротвейлером я прожил всего пару лет, а потом, когда переселился в отдельную квартиру, вышло так, что пёс остался – на старой: я зажил одиноко, работа же моя требовала частых и длительных разъездов по стране, что исключало даже мысль о том, чтобы держать в доме хотя бы какое – нибудь животное. Но и в редкие московские месяцы я не брал пса к себе, оттого что не мог бы его кормить: о сухой собачьей еде тогда не слыхали, а специально готовить было практически невозможно из – за отсутствия холодильника: чтобы купить эту вещь, нужно было простоять в очереди года три, а то и все пять; я записался, конечно… Сам я обходился утром яичницей, а вечером – купленной по дороге котлетой, для собаки же нужно было бы хранить где – нибудь в холоде и мясо, и похлёбку.

Итак, Чаб остался у моих родителей – и они с ним не справились… Ризеншнауцер Тибул появился, когда я уже был женат и переехал в квартиру попросторнее, где хватило места и для собаки. У нас составилось дружное семейство из четырёх душ: я с женой, сын Митя и Тибул – о двух последних мы говорили: наш старший и наш младшенький. Эта семья оказалась очень гостеприимной, и у нас время от времени гостили посторонние собаки – брошенные или потерявшиеся; Анна, моя жена, подбирала их и потом скоро пристраивала в хорошие руки. Тибул, хотя и бывал недоволен такими гостями, не обижал их, как вообще никогда не мог обидеть меньших; однако и фамильярностей от них не терпел. Даже своей родной полуторамесячной дочке, которую мы передерживали несколько дней, он позволил спать не ближе, чем в метре от себя.

К взаимоотношениям больших и маленьких я ещё вернусь, а пока всё же расскажу о характерном поведении одного из наших приёмышей, тибетского терьера. В доме не нашлось маленького ошейника (тибулов годился бы ему разве что на ремень вместе с портупеей), и мы не знали, как вывести пёсика погулять; в конце концов пришлось согласиться с тем, что, единожды потерявшись, он не решится далеко отойти от нового хозяина, и значит, можно рискнуть вывести его без поводка;

в крайнем случае мне помог бы Тибул. К моему удивлению, никакой помощи не потребовалось: малыш, сразу поняв, чьи в лесу шишки, слушался старшего беспрекословно. Эти две собаки бегали по двору, как самолёты – истребители в паре, ведущий и ведомый: один впереди, второй – чуть сзади и сбоку, строго на одном, неведомо как выбранном расстоянии, не изменяя его даже на виражах. По пути им попалась стайка из четырёх или пяти дворняг с чужой территории; Тибул обычно, едва увидев, загонял тех за забор – погнал и сейчас, но от него не отстал и терьерчик: оставаясь в боевом строю, с лаем помчался на стаю, в которой каждая из собак была по меньшей мере вдвое крупнее него. Добежав до границы владений, мои псы мгновенно успокоились, зато чужие подняли по другую сторону ограды запоздалый многоголосый лай: если развить военно – воздушное сравнение, там устроили разбор полётов.

Последней из тех, кого мы приютили, оказалась большая чёрная собака – ни разу до того не стриженная, так что нельзя было понять, кто это – ризеншнауцер или чёрный терьер. Анна подстригла её, как привыкла – с чёлкой, с «юбкой», – и вышел ризен.

Это было почти сразу после смерти Тибула, всего через пару месяцев. В том, чтобы заводить новую собаку после утраты своей, близкой тебе, есть сильнейший привкус – нет, вкус – предательства. Обычно это слово не произносят вслух, а только придумывают против такого прибавления семейства вполне разумные доводы, начиная от опасения не полюбить новую собаку так, как прежнюю, из – за неизбежности их сравнения (понятно, в чью пользу), и кончая напоминанием о короткости собачьего века – о том, что, потеряв одного такого вечного ребёнка, через немного лет потеряешь и второго.

Только ведь и жить без собаки – нельзя.

У нас с Анной выбора не было: мы уезжали в Германию, точно зная, что какое – то время проведём там в общежитии, а то и в лагере (о котором слышали теперь много раз и беспокоились – впрочем, заранее смиряясь, – не в палатках ли?), и что с собакой туда не примут. Несмотря на это, мы собирались ехать только вчетвером, с Тибу-лом – он был родной, член семьи, которую нельзя разбивать, и мы надеялись, что как – нибудь да устроимся: рассудили, что безвыходных положений не бывает, а бывают только трудности, и что не отправят же нас обратно. Если бы взять Тибула с собою было решительно нельзя, мы б остались в России. Но теперь речь шла о чужой собаке, и брать её с собой казалось безумием.

И всё же дело обстояло не так просто. Было похоже, что это Бог послал мне другую собаку – чтобы я не горевал по Тибулу. Или чтобы испытать меня. Слишком уж всё совпало, и я до сих пор не уверен, что поступил правильно.

Этого шести – или семимесячного щенка нашли поздним вечером – он был привязан на троллейбусной остановке на немноголюдном в этот час Кутузовском проспекте. Кому не нужно, тот и прошёл мимо, не обратив внимания, а одна женщина, которая уже до того подобрала и держала несколько (да что там – полтора десятка!) таких брошенных животных, разглядела этого издали, на ходу; остановила машину и, конечно, увезла его в свою псарню, в подмосковный военный городок, где служил её муж. Городскую квартиру эти люди сдавали, а на вырученные деньги кормили собак. Конечно, где едят пятнадцать, там не обидят и шестнадцатого, но как раз этот шестнадцатый мог не ужиться в чужой сложившейся компании из – за свойственного ризеншнауцерам стремления к лидерству и наведению порядка в собачьих обществах. Едва войдя в дом, эта женщина села за телефон. Скоро выйдя на нас, она сочинила неловкую сказку о неких любителях, намеренных приехать именно за этим щенком из Одессы. Что ж, время до отъезда в Германию у нас ещё оставалось, и мы взяли пса, однако никаких одесситов в природе не нашлось, и Анне пришлось пристраивать собаку самой; заняло это недели три, если не больше.

Щенок был в страшном виде: умирал то ли от голода, то ли от отчаяния и усталости. Наши с ним первые прогулки были предельно короткими, да и на те ему едва хватало сил: возвращаясь домой, он с трудом добредал до лифта и там уже не мог ни стоять, ни даже спокойно сесть, а самым настоящим образом беспорядочно рушился на пол; на лестничную площадку его потом приходилось просто вытаскивать волоком. Держаться на ногах он стал только дня через два – три, но и тогда на прогулках ни о каких поводках можно было не думать: безумно боясь потеряться, он не отходил ни на шаг. Лишь однажды, прожив у нас пару недель и уже окрепнув, он заигрался с молоденькой овчарочкой. Сломя голову он носился за ней по двору – и вдруг, спохватившись, что потерял меня из виду, застыл как вкопанный (я чуть ли не готов был поручиться, что слышал визг тормозов). Такого, как у него, выражения панического страха я у собак ещё не видел. Я окликнул его – очень тихо, вполголоса, – и пёс кубарем полетел ко мне через кусты и клумбы, позабыв обо всех овчарках на свете.

Новых хозяев ему подыскивали по телефону, и звонков было довольно много. Угадав, что речь идёт о нём, щенок подходил поближе, вслушивался, в нужных местах словно просил: «Не отдавай меня», – и успокаивался только убедившись, что мы не строим в отношении него каверзных планов. Правда, повесив трубку, Анна снова пересказывала ему содержание разговора, а я объяснял, что он больше никогда не останется один, что у него будут и дом, и хозяин, – и он внимал. Можно подумать, что я фантазирую, сумасшедший собачей, но ведь и в каких – то специальных текстах я нашёл, что ризены усваивают до двухсот отдельных слов (не команд!); в контексте они, видимо, понимают гораздо больше.

В конце концов нашему приёмышу досталась отличная семья: довольно молодая пара с двумя мальчиками – десяти и двенадцати лет. У них не так давно потерялся трёхгодовалый чёрный терьер, и они снова хотели такого же. Люди они были небогатые, но такие если и заводят собак, то не по минутной прихоти, а из любви к ним, и мы были уверены, что нашему псу у них будет весело и сытно. Он в свою очередь нисколько не обиделся на нас за то, что мы не оставили его у себя – подействовала психологическая обработка, – и, когда мы через несколько месяцев приехали, уже из Германии, его проведать, собрал целую толпу зрителей, обнимаясь и целуясь со мной в вестибюле метро («Он, его, ему…» – я здесь до сих пор никак не называл эту собаку, с трудом обходясь местоимениями, оттого что мы и в самом деле нарочно не дали ей имени, оставив это удовольствие будущему владельцу. Тот назвал: Рэм, как и своего пропавшего «черныша»).