Вадим Фадин – Девочка на шаре (страница 38)

Между тем сила слюноотделения, на измерении которой зиждились суждения уважаемого академика, вполне могла зависеть, помимо рефлексов, ещё и от диеты, и от настроения, а то и от воспитания, как у людей. Как тут не вспомнить Набокова, заметившего однажды: «Всегда удивляюсь тому, сколько слюны у простого народа». Эта цитата приводится здесь будто бы в шутку, но недаром же она вдруг пришла на ум. Вообще, только шутка по этому поводу и уместна в моём повествовании, потому что не мне, человеку в естественных науках несведущему, перечить мировым величинам. По роду занятий мне полагается копаться лишь в человеческих душах – но не писать же тут о себе, владельце собаки, которая думала.

Другие

Никогда не знаю, что отвечать на вопрос, сколько у меня было собак: это уж как считать. Полностью свои жизни прожили рядом со мною только две, а с остальными приходилось расставаться по самым разным причинам, существенным лишь потому, что всё происходило в отцовском доме, где я не имел права голоса. Родители держали собак и до моего рождения, и я наслышался об этом легенд; не стану их пересказывать, а напишу о том, что видел сам.

Отсутствие собаки в моём младенчестве, видимо, случайно; впрочем, можно предположить, что виною была мамина любимица – огромная белая сибирская кошка, существо недоброе даже к людям (я называл её сторожевою): с собакой она бы не ужилась. Потом была война, и лишь когда мне исполнилось уже лет одиннадцать, в доме появилась немецкая овчарка Жермен – то ли сама военный трофей, то ли дочь трофея.

Следом за нею, с перерывами, у нас были доберман – пинчер Тагир, ротвейлер Чабби и ризеншнауцер Тибул.

Сегодня уже не восстановить причин исчезновения Жермен, да я и не посвящён был; во всяком случае, на то, чтобы они утратили силу, понадобилось изрядное время. Прошло несколько лет, прежде чем я, мечтавший, как и многие мои сверстники, о собаке, начал готовить почву. Возражения родителей были минимальны, сводясь к трудностям уборки (и в самом деле, во время линьки шерсть нашей овчарки обнаруживалась и в постели, и в супе, и в рояле), и я рекламировал гигиеничные короткошёрстные породы, перечень которых для Москвы тех лет умещался на одной строке: дог, доберман – пинчер и боксёр. Удобнее всего было развивать тему добермана, так как в соседнем подъезде держали элитную суку, и наглядное пособие было под рукой; я так и поступил – и выиграл.

Заводчица (не та, не соседка), отдавая чудесного, кофейного цвета щенка, посоветовала: «Если он будет плохо есть, а это случается, дайте ему для начала шоколадную конфетку». Аппетит у него, однако, оказался отличным, и до конфет дело не дошло. Щенок скоро стал огромным (семьдесят два сантиметра в холке, предел стандарта) кобелём, красавцем, но обладавшим одним досадным изъяном, который закрыл ему дорогу на выставки. Не ему одному: весь помёт забраковали на первой же выводке молодняка.

Мы выходили на ринг в числе последних, и кто – то из судей сказал: «Хоть под конец попались хорошие доберманы». Тагиру вместе с его двумя братьями и сестрой понаставили пятёрок, и оставалось только проверить прикус; никто из щенков не давался, и один из судей махнул было рукой: «Да что там, отличные собаки», – но другой настоял на осмотре – и тут – то у всей компании обнаружился дефект прикуса.

Это привело к тому, что Тагир не получил диплома об образовании. На дрессировочной площадке он был отличником: безукоризненно выполнял все команды, с азартом задерживал «нарушителя», а двухметровый барьер, который многие собаки не перепрыгивали, а перелезали, хватаясь лапами, перелетал, не зацепив даже коготком. Его одноклассники учились намного хуже, из – за чего на каждом занятии повторялись одни и те же задания, и Тагиру это в конце концов надоело. Он забастовал, вдруг перестав выполнять какие бы то ни было упражнения, например, не брал даже игрушечный барьерчик высотой всего мне по колено, – но стоило нам отправиться с площадки домой, как он с радостью перемахивал через любые препятствия, какие только я выбирал. Учёбу нам пришлось оставить – задолго до экзаменов; диплом он поэтому не получил, но коли выставки нам не светили, то и предъявлять его было бы негде.

Тагиру я обязан жизнью.

Это произошло на даче. Я только что сдал весеннюю сессию в институте и так устал, что однажды нечаянно уснул после обеда, хотя обыкновенно дневной сон был для меня немыслим (говорили, что я перестал спать днём в двухлетнем возрасте); на кухне же остался гореть газ. Не могу понять, почему он вдруг погас: в доме были закрыты все окна и двери, и никакой сквозняк не мог бы возникнуть сам собою. Скорее всего, я просто плохо закрыл кран. Разумеется, я во сне не слышал никакого запаха и успел вдоволь надышаться газом, пока Тагир не растолкал меня. Разлепив глаза, я увидел перед собою собачью морду и опять куда – то провалился, но полностью сознание всё же не потерял, так как успел привстать и разбить головой окно. Это меня спасло. Когда через пять часов приехали из города родители, я лежал с рассечённой кожей на лбу, на земле под окном валялись окровавленные осколки стекла, а вся моя одежда была в блестящих полосах – следах собачьего языка: Тагир долго облизывал меня, стараясь разбудить.

Он был отличным другом и хорошим сторожем, защитником, иногда и перебарщивая: одно время, например, не позволял никому здороваться со мной за руку и только повзрослев понял, что рукопожатие – жест дружественный.

На даче он не доставлял хлопот, хотя деревенские обходили наш угол посёлка стороной: «Там сумасшедшая собака». Дачи не были разгорожены между собою, но эта «сумасшедшая» точно знала половину расстояния между ними: Тагир будто бы не обращал внимания на происходящее за этой чертою, однако соседи не смели переступить её – пёс останавливал их и держал на месте до тех пор, пока кто – нибудь из нас не приходил на помощь; себе он, однако, позволял забегать к ним едва ли не в дом – и там сразу становился вполне милой домашней собачкой, ласкался и позволял всякие фамильярности. Если же с нашего крыльца он видел, как на их участок заходят чужие люди, то срывался с места и, добежав точно до границы, устраивал настоящий скандал.

Этот пёс прожил у нас одиннадцать лет, а умер всего лишь от чумки: прививок тогда не делали. Его, быть может и спасли б, если бы сразу поставили правильный диагноз. Но у него определяли то мифическую опухоль, то – камни в мочевом пузыре, пока очередной врач не закричал, едва я открыл дверь кабинета: «Куда вы? С чумной собакой!»

Он назначил лечение в стационаре, но было уже поздно.

Теперь – то я знаю, что чумку можно было бы распознать с одного взгляда. У следующей своей собаки я и распознал – вовремя.

Очень тяжело переживая смерть Тагира, моя мать зареклась впредь заводить собак. Зарока, однако, хватило ненадолго: через несколько лет мы купили ротвейлера.

Этот пёс, Чабби, подвигов не совершал, да и прожил у нас всего лишь года три.

Породу я на сей раз выбрал наугад (увидел в чужих руках собаку – и захотел такую же): порасспросить о её свойствах было не у кого: ротвейлеры были новинкою для Москвы, экземпляры можно было пересчитать буквально по пальцам, и на улице они мне попались всего два или три раза. Я не упускал случая поговорить с хозяевами – и каждый их них жаловался на свирепость своего питомца (одна владелица молодой сучки едва ли не с радостью выпалила наболевшее: «Сущая ведьма! Сущая ведьма!»), но это меня не остановило – пожалуй, наоборот: по молодости я считал, что собака должна прежде всего быть сторожем и защитником.

Найти частного заводчика не удалось, и щенка взяли в военном питомнике.

Щенок оказался неестественно молчаливым. Он вообще никогда не лаял, а угрозу выражал рычанием, раскатистым, как у льва – не вальяжного господина с заставки фильмов Metro Goldwin Meyer, а зверя из зоологических страшилок. Видимо, он никого и ничего не боялся, и много позже мне сказали, что подобных (да ещё взятых из питомника) собак никак нельзя держать в квартирах, и я склонен был согласиться; поначалу же я думал так: «Вырастил Тагира, выращу и этого».

Другой проявившейся чертой Чабби оказалась его жадность – следствие, быть может, «детдомовского» несытого существования. Напрасно было думать, что с нею можно легко справиться, закормив щенка – не тут – то было. Посчитав, что если он разочек как следует переест, то потом больше не захочет лишнего, я однажды попробовал: едва он съел свою обычную порцию, я снова наполнил его миску – он одолел и её, и третью и не прочь был подчистить четвёртую. Как и у всех малышей (а ему было от роду всего два месяца), видно было, как по мере еды увеличивается его животик – так раздулся, что уже третью миску Чаб не мог есть стоя и сел; четвёртую он, пожалуй, ел бы лёжа, если бы опыт не прервали, всерьёз опасаясь за его жизнь.

Эта жадность осталась у него навсегда, и я считаю – спасла его, когда он заболел чумкой. Чаб совершенно не мог глотать и умер бы от голода, но я резал сырое мясо тончайшими ленточками или буквально разнимал на волокна, и отказаться от такого лакомства он был не в состоянии: хоть несколько граммов в час, но осиливал; он ел – и выкарабкался из болезни. И вот при своей ненасытности он никогда ничего не подбирал на улице. Зато доберман Тагир, с его аристократическими капризами, с его разборчивостью в домашней еде, оказался настоящим помоечни-ком: хватал всё, что валялось на земле, я не успевал уследить. Сравнивая этих двух собак, трудно найти тут хотя бы какую – нибудь логику.