Вадим Фадин – Девочка на шаре (страница 37)

– Это очень важно – выдержать стиль. Вот ваши исполнение и костюм – в одном стиле.

– Играй я «попсу», то и другое пришлось бы сменить, – согласился он, – Это не моя музыка. Cлава Богу, я пока ещё могу выбирать, играть её или нет.

Ника ещё выбирал, считать её музыкой или нет, а коллеги – считали, многие, но он вступал в спор редко, оттого что восклицать при народе «А король – то голый» дозволяется только детям. Он, конечно, видел протянувшуюся во времени цепочку – от вальса, через фокстрот и буги – вуги к рок – н – роллу и далее, уже без названий, это был естественный путь, – но ведь объяснить ещё не значит простить. Когда – то, говорил Ника, мгновенно увлекшись, и вальс слыл непристойным танцем, он, видимо, волновал танцующих, однако новым поколениям требовались возбудители посильнее, новейшим – ещё более сильные, юным слушателям становилось уже не до виртуозности, они удовольствовались бы и одной дворовой ритм – группой, задающей будоражащий темп, семьдесят ударов в минуту, при каком, он читал, лучше всего вырабатывается адреналин. От музыкантов больше не требовалось мастерства – и мастера ушли; время великих джазистов кончилось, и их отпустили спокойно – Дюка Эллингтона, Чарли Паркера, Сэчмо. Замены не нашлось, и не стало надежды, что её проявит время, как изредка проявляет великих композиторов, художников и поэтов: всякий понимал, что исполнителей не выкапывают из прошлого, с оглядкой, они или есть здесь и сейчас, или их нет.

– Какой вы энтузиаст! – изумилась Алина Георгиевна. – Ну а вы, вы сами…Жаль, что я вас не слышала.

– Я не смел зазывать. Но ничего и не потеряно: приходите, наконец, с мужем. Во всяком случае, в нашем заведении варят хороший кофе.

– Вы – не – сме – ли – за – зы – вать.

Павельев не приглашал, а она не ведала, чем и как живёт её коллега – они виделись в редакции редко и всегда мельком, – но и зная, не ждала бы, что найдёт его игру сколько – нибудь стоящей: колония изобиловала дилетантами, титулам которых нельзя было верить. Скажи ей Ника о своём ремесле – она сочла бы, что и тут не обошлось без самозванства.

– Явиться незваной – вы смутились бы.

– Пришли б инкогнито, – улыбнулся он. – Парик, чёрные очки, поднятый воротник.

– Так вот каков ваш любимый уклон! Но одну детективную историю мы уже разыгрываем целую неделю – историю с вашим, Инна, объявлением, – повернулась она к Вебер. – Признаюсь, это я была зачинщицей. Связать вас с этим вашим молодым человеком казалось легче лёгкого: он мелькал всюду, и многие могли знать его телефон. А сегодня никто не знает, что он умер.

Даже подруга, сообщившая ей эту весть, больше ничего не сумела добавить: мол, слышала от кого – то, но подробностями не поинтересовалась, не близкий же человек. На этой подруге всё и замыкалось: выходило, что никто не присутствовал на похоронах, ни у кого не оказалось общих с Фефиловым близких знакомых, и если Алина Георгиевна ехала к Вебер с намерением пересказать ей слухи и женские пересуды о Фефилове, то постепенно это стало казаться ей незначительным и ненужным.

– Проще всего справиться в общине, – сказал Павельев, и Вебер, подавшись вперёд, уставилась ему в глаза:

– Вы что, предполагаете, что он жив? Иначе незачем справляться.

– Я хочу сказать, что ничего не знаю, ни да, ни нет. Предположить можно многое: и то, что он похоронен чин чином, и то, что укатил, не сказавшись, в Россию. В первом случае где ж узнавать подробности, как не в общине, а во втором – его можно искать до второго пришествия. А ведь есть и ещё варианты, совсем некрасивые: человек запил или, пардон, сел в кутузку – например, за азартную игру. Он ведь был картёжником. Скажем так – удачливым игроком.

– Хорошего же вы о нём мнения, – сказала Вебер, не слушая одновременного возражения «Я говорю что знаю». – Возможно, вы правы – и вы, видно, мастер отговаривать. А я, когда вы начали – о карточной игре, вспомнила, к слову, как одна дочкина подруга к месту и не к месту склоняла: «Играю без мяча, играет без мяча, играют…». Вот я, оказывается, так и сыграла, после чего уже сомневаюсь в собственных намерениях и подозреваю, что не обрадовалась бы, если б Оскар нашёлся. Представьте, вдруг, среди белого дня, он звонит и спрашивает: «Что тебе вздумалось меня искать?» А я отвечаю: «От скуки».

Между тем не только пропавший Фефилов, но и никто больше не позвонил ей даже от нечего делать, и впору было предположить, как это и сделал Ника, что всё дело затеяно неспроста, лишь бы свести вместе их троих («Четверых», – поправила Алина Георгиевна), а потом тотчас оборвать любые связи, чтобы другие люди не стали причастны.

Наташа, осушив свой бокал – у них и вино было на столе, – отошла к окну, став спиной ко всем, и Алина Георгиевна забеспокоилась:

– Вам, Наташенька, скучны эти материи? Вот, кстати, Инна, о скуке. Наш сюжет иссяк.

– Оставьте её, – вполголоса сказала Вебер. – После такой встряски я бы лежала трупом.

– Надо как – то возместить…

– Как я сразу не догадался? – вскричал Ника, вскакивая с места. – Есть же возможность переменить обстановку. Хотите, Наташа, провести денёк у моря? Мои шефы, Марина с Володей – да вы видели их обоих, – ездят туда по воскресеньям и звали меня. Мне всё как – то недосуг, но я наконец назначил себе срок: через неделю. Если хотите, поедем вместе, у них большая машина. Да нет, что я, можно ведь не ждать, отправляйтесь одна, завтра же. Если хотите, я прямо сейчас позвоню.

– Не плачь, дед, не плачь, бабка, – рассмеялась Алина Георгиевна.

– Я без вас не поеду, – испуганно сказала девушка.

– Как же так… Они помоложе меня и вам понравятся.

Наташа стояла на своём, не соглашаясь ехать с чужими людьми, и Павельев с удовольствием вывел, что его – то считают своим. Впрочем, это ничего не меняло.

Ничего, казалось, не могла изменить и нынешняя встреча, по их замыслу – первая и последняя: они сходились, чтобы разойтись, надолго или навсегда, словно вернувшись ко дню выхода газеты с объявлением Вебер (позже она одна всё – таки решила поставить точку, справившись в еврейской общине: «Ну как же, пропал человек, – сказала она. – Или умер, но не похоронен? Прямо фильм ужасов»). Не было ничего проще, чем вернуться в прежнее бытие, ещё не нарушенное негромкими событиями недели, – не было бы проще, когда бы оно само не изменилось отныне.

Младший

«Чем лучше я узнаю людей, тем больше люблю собак».

«Все решающие выборы, вроде, к примеру, выбора возлюбленной, суть эстетические; опираясь в своём выборе на этику, мы можем отдать предпочтение собаке».

Никому не пожелаю заводить собак: слишком короток срок, отпущенный им на земле, и горе по их смерти иной раз бывает горше, чем по смерти человека. Они, впрочем, в большей мере человеки, нежели иные из нас.

Для меня они всегда меньшие, всегда маленькие, не животные вовсе, а невырастающие дети, их и жалеешь, словно детей. Никогда никого не оплакивавший вслух, со слезами, я, похоронив своего последнего пса, потом месяца два кряду то и дело срывался в глухой плач (да и через два года при воспоминании сдерживался с трудом), а теперь, когда собственных оставшихся лет стало во много раз меньше, чем прожитых, утешаюсь надеждою, что первым, кто встретит меня по ту сторону черты, будет мой Тибул. В такой мечте нет святотатства, а лишь нескромное упование на лучшую участь.

Вовсе не встревая в споры о наличии у собак души – бесплодные, оттого что и в человеческую верит не всякий, – я всё – таки посмею утверждать, что часть моей души жила вместе с ним и с ним – отлетела. Вот отчего это горе – горше.

Никому не пожелаю прожить свой век без собаки.

Тысячи раз говорено, что собака это и друг, и защитник, и беззаветно любящее существо, а я к этому добавлю, что ещё и собеседник. Специалисты – не скажу об учёных, но практики, инструкторы на дрессировочных площадках – в беседах со мной никогда не соглашались с этим взглядом; к таким, как я, они относятся с лёгким презрением как к людям никудышным, напрасно портящим племенных животных, очеловечивая их вместо того, чтобы приучить по – солдат-ски, не думая, выполнять команды. Но ведь и человека, вытравив культуру и подавив интеллект, можно вымуштровать так, что он станет покорным, как робот или скот (опыты, увы, общеизвестны); каждый из нас всё же хочет для себя большего.

Кинологи уже написали и напишут ещё свои статьи и книги; уважая их труд, я всё ж оставлю за собою право на свежий взгляд профана – естественное, так как и среди профессионалов не существует единства взглядов: каждому нужен верный кусок хлеба, и каждый пишет свою, оригинальную диссертацию; в точных науках дело обстоит лучше, но в иных описательных – сколько учёных, столько и учений, среди которых всегда возможно сыскать удобное для себя. Примеров все мы знаем сколько угодно. На нашей памяти не раз выходило так, что если один авторитетный муж убедительно доказывал пользу для здоровья, скажем, регулярного и достаточного питания, то скоро непременно находился его коллега, ратующий за голодание, причём убедительных доводов в пользу своей теории и даже впечатляющей статистики её применения каждый из них приводил предостаточно. Иные склоняли к обильному питью какой – нибудь живой воды (которую сами изготавливали, наливая из – под водопроводного крана, и потом продавали недёшево), и тотчас объявлялись их оппоненты, рекомендующие не пить вообще и неведомым образом зарабатывающие и на этом. Обыватели же, не имея возможности быть в курсе всех направлений наук, следовали тем или другим лишь в зависимости от того, чья книга нечаянно попала им в руки. В этом не было бы особой беды, когда бы время от времени на случайном выборе одной из тьмы параллельных линий не основывались целые государственные идеологии. В Советском Союзе, например, вышло так, что когда один из академиков счёл всех животных управляемыми одними лишь инстинктами и рефлексами (рассказывали, что в его лаборатории строго запрещалось говорить: «Собака подумала»), власти нашли его теорию чрезвычайно полезной для собственных ненаучных целей и, быстренько наложив запрет на прочие, противоречащие, распространили её на людей.