Вадим Фадин – Девочка на шаре (страница 31)

И он живо представил себе воинов в латах, катящих, дребезжа, на горных велосипедах.

– Вы и сами, вижу, изобретатель.

– Ошибаетесь: учитель немецкого. Бывший. А ещё – мог быть, был уже музыкантом, да повредил руку. Играть играю, но карьере конец…

Он замолчал, недовольный собственной внезапной болтливостью.

– Здесь всякой карьере конец, – с неожиданной злостью почти выкрикнул рыжий. – Будь хоть семи пядей во лбу, ты всё равно – безликая эмигрантская единица.

Звякнул звоночек, и число высветилось неожиданно правильное: двадцать один.

Столик, за который Марина обычно сажала русских, пока пустовал. Особое его назначение объяснялось соседством с полкой старых эмигрантских журналов; это была хорошая приманка, Павельев замечал, что иные посетители перелистывают страницы с таким интересом, словно только ради этого и пришли в кафе. Мысли о том, что кого – то притягивает сюда его музыка, Ника не допускал – впрочем, и это не трогало бы его, довольного самою возможностью свободно музицировать; его собственный несерьёзный инструмент – электронную «Ямаху», за бесценок купленную на рынке, – не сравнить было со здешним фортепьяно с живым звуком. Сегодня он начал с того же, что и вчера, ненужно предупредив об этом хозяйку; ему вдруг понадобилось произнести вслух, что он свободен в выборе, – затем произнести, что, как он сию секунду подумал, к этому и свелась вся свобода, обретённая им после бегства из Союза. Он, правда, не сожалел… Просто какие – то обстоятельства прежней жизни давно смягчились в памяти, словно пришла пора простить многое; но, кажется, для того в зале и висела полочка с некогда запрещёнными в Союзе изданиями, чтобы лечить ностальгию усомнившихся.

Вот и сейчас кто – то, едва сев возле полки, заинтересовался её содержанием; Ника, улучив паузу, всмотрелся – и едва не присвистнул, узнав Инну Вебер в сопровождении русоволосой девушки. Чуть позже, сделав перерыв, он подошёл к ним, и Вебер представила:

– Наташа, моя дочь.

Ника поискал сходства, но это был другой тип: серые глаза, продолговатое лицо, нос с наметившейся горбинкой. «А говорили, чёрная масть всегда побеждает», – удивился он.

– Какие – нибудь новости? – спросил он у Вебер, заподозрив неслучайность её появления здесь.

– Да ведь нету новостей. Тема, наверно, исчерпана.

«Если было что черпать, – продолжил Павельев про себя – неожиданно сердито, оттого что она, видимо, сказала правду. – Вместо поисков мифического Оскара лучше дали бы вы, дорогая, сразу брачное объявление. Тогда не пришлось бы разгуливать вот этак, шерочка с машерочкой».

– Интересно, что никто больше не позвонил, – сказал он вслух. – Моя знакомая слышала о Фефилове от многих – многие и должны б отозваться.

– Так – то читают вашу газетку.

– Вы работаете в газете? – медленно приподняла брови Наташа.

– Отбываю социальную повинность. Шестьдесят часов в месяц – вы, наверно, знаете.

Она сразу же прикинула, что это будут всего – то двое с половиной суток, одним куском укладывающиеся в календарные пределы намного уютнее, чем вразнобой повторяющиеся часы. Павельев мимолётно возжелал такой замены – и отогнал мысль: когда б и вправду подвернулась фантастическая возможность отбыть месячную норму одним махом, без сна и отдыха, он вряд ли потом справился бы с освободившимся временем – при том, что обыкновенно испытывал в нём явную нужду.

– Интересная идея, – сказал он девушке. – Любопытно бы пожить по такому расписанию, но – не спать дома? Увы, я консервативный человек – нахально причисляю себя к таковым – и собираюсь так до старости и проводить в постели все тридцать ночей в месяц.

– К старости это пройдёт.

– Ната! – одёрнула её мать. – Бессонница – болезнь мучительная.

– Опасен также лунатизм, – подыграл ей Павельев.

– Стало быть, консерватор… И этим всё сказано? – продолжала Наташа. – Всего – то – одним словом?

Иной раз многих слов и не требовалось, он знал это и, чтобы далеко не ходить, готов был сослаться на близкий пример, на их же едва начавшуюся беседу, из единственной реплики которой получалось, будто Фефилова знали те лишь, что не читают газетных объявлений, а то и самих газет. Одно это уже кое – что говорило о круге его знакомств, а значит, и о нём самом – кое – что, но далеко не всё, это следовало признать. Ника подозревал, что стоит копнуть – и непременно откроется что – то несимпатичное: он не был расположен к этому человеку. Выводов он пока не делал даже для себя, потому что не только не съел с тем, как требует поговорка, пуда соли, но и бутылки не распил, что было уже противу всяких обычаев.

Вторая встреча с Фефиловым случилась довольно скоро, чего и следовало ожидать, потому что дела их в германской конторе были одинаковыми или хотя бы похожими, и вёл их один и тот же чиновник. Автобус к нужному учреждению ходил всего четыре раза в час, и если им назначили явиться одному вслед за другим, то и неудивительно было, что встретились они ещё в дороге. Фефилов, торопившийся попутно зайти ещё и в другой какой – то кабинет, попросил, обрадовавшись оказии, оторвать номерок на его долю: хотя время назначалось заранее, живой очереди это не исключало. На сей раз собралось столько народу, что вместо сидения в душном коридоре вполне можно было отлучиться на часок по каким – нибудь посторонним делам или хотя бы просто погулять. Фефилов, однако, первым делом предложил перекинуться в картишки – и уже достал колоду. Ника посмотрел на него с жалостью, как обыкновенно смотрел на увечных и немощных.

– Нас выведут с позором, – нашёл он верный довод. – Да я и не играю вовсе.

Своим ответом он, видимо, сбил с толку Фефилова; иначе не объяснить было, отчего тот выдержал изрядную паузу, прежде чем заметить невнятной скороговоркою:

– Все играют.

Ника, озадаченный новой дикцией, внимательно вгляделся, не пьян ли собеседник.

– Так или иначе, – добавил тот после новой задержки.

С этой добавкой его мысль могла бы, пожалуй, претендовать на некоторую банальную мудрость, о чём Павельев и не замедлил сказать с нарочитой усмешкою; хорошо понимая, что вести себя так с малознакомым человеком по меньшей мере невежливо, он всё – таки не собирался прощать усилий, понадобившихся тому, чтобы придумать простую реплику в простой болтовне. «Этот кандидат наук, – подумал он, – похож на пожилого пролетария, столкнувшегося с квадратным уравнением».

– Так или иначе, – сказал Ника, сам не понимая, как ему могло прийти в голову столь мудрёное сравнение, – но и я ничего не помню из школьной алгебры.

– Что это вы так скачете? Науки тут ни при чём.

Тема игры, однако, продолжала развиваться. Похоже было, что Фефилов сел на любимого конька; Ника заподозрил даже, что имеет дело с профессионалом, возможно, и с шулером. Тот не поверил, что Павельев так никогда и не приобщился ни в студенческом общежитии (но он и не жил там) к преферансу, ни в школе к «очку», и в этой последней, простейшей игре и предлагал сейчас попробовать силы, на что Ника, посмеиваясь, отвечал, что лучше уж, отбросив карты, сыграть сразу в «напёрсток»: мол, обидно, что в Москве он навидался жуликов – напёрсточников (нет, «жуликов» он не произнёс), а в Германии не встретил ни одного, даже на турецких базарах, оттого, наверно, что улицы здесь для такого промысла слишком малолюдны, вокзалы таковы, что там негде и незачем задерживаться, а публика, когда бы случайно и скопилась, не азартна.

– Не поспеваете за жизнью, молодой человек, – попенял ему Фефилов. – За светской.

В его забавах Ника, однако, не увидал прогресса и, чтобы достойно ответить, даже сослался на классику – на «Пиковую даму», как уже понял читатель, – но Оскар упрямился:

– С вашим ретроградством теперь не выжить.

– А на ваших картах, можно подумать, мир стоит. Но и спорить не буду: что стоит, то и стоит. И потом, что это с вами: вы будто подраться хотите? – поддразнивая, спросил Павельев, но не стал возражать Оскару по сути, хотя со дня отъезда из Союза больше не боролся за выживание, а жил обыкновенной скромной жизнью, и те привычки и пристрастия, с которыми он раньше чувствовал себя уютно, и теперь остались при нём.

– А впрочем, – сказал он Наташе, вставая из – за стола (тапёру не годилось рассиживаться с посетителями), – слыть консерватором и сохранять старые пристрастия – это всё же разные вещи.

– Вы сохранили – к чему?

Припоминать и перечислять пришлось бы долго, а вопрос и так был задан уже вдогонку, и Ника свёл всё к простейшему:

– К джазу.

Журналы на полке – за такие в Союзе когда – то можно было угодить в лагерь, как и за антисоветские анекдоты, которые рассказывали все да не всем, а лишь в своём кругу, что, впрочем, тоже было небезопасно, оттого что и там, среди близких и доверенных, всё же мог найтись – и, случалось, находился – любитель пересказывать услышанное теперь уже не среди своих, а в каком – нибудь тайном кабинете; попался такой и среди знакомых Павельева, которому потом пришлось провести немало часов уже в других кабинетах, общий адрес которых до сих пор известен каждому москвичу. Пугали его там нещадно (а поначалу корили безнравственностью профессии, не очень умно развеселив старым куплетом: «Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст», – и как бы определив этим направление допросов), однако чувствовалось, что с арестом такой мелкой сошки, как он, торопиться не станут, а прежде соблюдут свою особенную корысть. Он же был убеждён, что над всяким анекдотом хорошо смеяться лишь единожды, и, опережая предложение, твёрдо заявил, что нет на свете такой чистой и благородной цели, ради которой возможно было бы стать доносчиком, оттого что это как раз самоё цель и замарало бы. Довод он выбрал слабый, какого едва хватило бы на пару бесед со следователем, но тот, собравшись, видимо, в отпуск, неожиданно устроил передышку. Павельев понял, что нужно использовать шанс и, не теряя времени, срочно и надолго исчезнуть из Москвы, потому что с глаз долой – из сердца вон: он знал успешный пример таких пряток. Возможностей нашлось несколько: завербоваться года на три на Север («Поближе к лагерям, – шутил он, – чтобы переход потом не показался чересчур резким. Даст Бог, это и зачтётся как ссылка»), уйти на сезон с геологами или податься в тёплые края со знакомыми джазистами, настойчиво звавшими на шальные заработки. Последней оказии, правда, следовало ждать до лета, а на дворе только начинался апрель, и Нике пришлось примкнуть к первой же подвернувшейся экспедиции – в Среднюю Азию.