Вадим Фадин – Девочка на шаре (страница 30)

– Труд!

«Что я туда рвусь? – подумал Ника. – Как на любовное свидание. Как ждёт любовник молодой, но тётенька старше меня лет на двадцать, самое малое. Будто больше не с кем поговорить. Мне, тем не менее, по дороге».

В действительности же он ехал, помня о вчерашнем недобром осадке, и всё твердил себе, что не успокоится, пока не проверит, не появится ли тот снова, как если бы во всём были виноваты либо место, либо человек, но твердил – неправду, где – то в глубине души тая желание отвезти этот осадок туда, откуда взял.

Квартиру Вебер было не узнать: повсюду – на спинках стульев, на кухонном столе, на полу – валялись какие – то тряпки, сапоги, коробки, шкап стоял настежь, и гость, испорченный кинематографом, заподозрил, грешным делом, недавний обыск. Вебер поторопилась извиниться: мол, забегала дочь, что – то искала, и потом не успеть было прибраться.

– Так вы не одна здесь? – едва ли не с разочарованием воскликнул Ника, про себя посмеявшись над тем, что жалел её, одинокую; пойди так дальше, поблизости вполне мог бы найтись и муж. Прикинув, сколько лет может быть этой дочери, он нашёл, что та – совсем не девочка и что вежливый вопрос о внуках позвучал бы сейчас вполне уместно. Но Вебер и сама уже начала рассказывать, что семьи у неё нет, отец девочки остался в Москве, да и со вторым мужем пришлось расстаться.

– Пришлось? – рассеянно переспросил он.

– Никаких потрясений, просто постепенно остыли. Смешанные пары, знаете, не лучшее изобретение: в первое время оба подлаживаются друг к другу как могут, устраивают общий быт, а потом вдруг обнаруживается, что их представления о быте едва ли не противоположны. Одному в обед ежедневно – борщ, а другому, – бутерброд с майонезом. Тут не сговоришься. Муж к таким вещам относился спокойно, а я психовала, и вина за развод целиком лежит на мне. Поняла я это слишком поздно: спохватилась, а поезд ушёл. Вот обо что разбиваются у нас романы.

– Кстати, Оскар: почему – Оскар? Он немец?

Этого Вебер не знала, она, оказывается, вообще почти ничего не знала о Фефилове, даром, что училась вместе, даже и об отъезде не ведала, пока о том не рассказали общие знакомые. Предположение Ники о их близости потеряло всякую цену. Умер тот или нет – для Вебер это был итог чужой жизни, в её же собственной ничего не менялось, и Павельев, уже не зная, зачем приехал к ней сегодня, с досадой подумал, что его понятный порыв – помочь безутешной женщине – не стоит потерянного часа.

– Я рассчитывал отвлечься от своих трудностей, – пробормотал он, одновременно продолжая про себя удачно поданную ею мысль – припомнив, что у классиков такие порывы тоже вызывала несчастная женщина, да не безутешная, а проще: падшая.

– Так что же вы мечетесь? Сядьте, наконец, и я сварю вам кофе. Или чаю?

Он послушно присел на жёсткий стул возле окна, оставив кресло кошке. Едва хозяйка вышла из комнаты, зазвонил телефон.

– Снимите трубку, послушайте, – крикнула она из – за какой – то двери.

Звонили – женский голос – снова по объявлению.

– Поздно, к сожалению… – равнодушно проговорил он. – Искать Фефилова… Впрочем, ваш рассказ очень помог бы.

– Что значит – поздно? Если поздно, то и помогать нечему. И какой рассказ? Я ведь только от вас узнала, что Фефилов в Германии. Да и вообще вся информация наверняка стекается сейчас к вам. Мне – то она, по правде сказать, не нужна.

– Зачем же вы звоните?

– Что ж, пора представиться: я – Инна Тимолаева. В невинном прошлом, понятно.

– Забавно.

Павельев больше не жалел о своём бесцельном визите: более своевременного появления в этом доме трудно было представить. На кухне что – то застучало, и, решив, что та из Тимолаевых, что взялась варить кофе, возвращается, он заторопился, сказав, что, разобравшись что к чему, сам позвонит завтра. Тимолаева на другом конце провода продиктовала телефон; номер был мюнхенским, и Ника с облегчением подумал, что встретиться им было бы трудновато.

– Звонили по объявлению, – объяснил он вошедшей с чашками Вебер. – Вы уж извините, но я распорядился без вас. Эта женщина живёт в Мюнхене, ничего не знает об Оскаре и в общем будет не против, если мы поделимся своими сведениями. Пришлось пообещать созвониться с ней попозже, не сегодня.

– Мало вам своих забот.

– Похоже, тут появилось кое – что и для вас. Её фамилия Тимолаева.

– Ну и ну, – проговорила она, опускаясь на стул, и рассмеялась: – Эффектно я влипла.

Павельев молчал, ожидая объяснений.

Объяснения вышли бесхитростными. Фефилов был единственным известным ей по советской жизни человеком, обосновавшимся в Германии, – известным, но не знакомым: они действительно кончили одно и то же заведение, только он – на три года раньше, так что вряд ли мог её знать. Инна (теперь уже можно открыть, что – Абель-ницкая, а вовсе не Тимолаева), выйдя замуж за немца, уехала из Союза и в новой стране долго не встречала соотечественников кроме как в консульстве; лишь спустя год или полтора она стала понемногу обзаводиться русскими знакомствами. Тот эмигрантский круг, в который она тогда попала, пришёлся не по душе, других же, если они и существовали, надо было ещё поискать, только неизвестно как, и тут кстати пришлось известие о переезде куда – то в Германию Фефилова. Найти его или его друзей казалось ей простым делом, но теперь, когда цель определилась, Вебер позволила себе расслабиться, отчего и прособиралась очень долго, прежде чем сделать хотя бы какой – то шаг. Начала она с простейшего, с газеты, придумав верный способ заставить коллегу откликнуться: назвалась наверняка ему знакомым именем.

– Вы рисковали, – заметил Павельев. – Представьте, а вдруг эти студенты, он и она, в своё время поженились и живут здесь вместе? Они бы хорошо повеселились, читая ваш призыв. При скверном характере могли б и полицию наслать.

– Не в наших это правилах.

Он не стал бы утверждать это так смело, но не захотел спорить.

– И то верно. Только что ж, они так и оставили бы, при скверном – то нраве? Но хорошо, это всё мои фантазии, а пьеса разыгрывается – ваша. Вы однокурсницу Оскара вспомнили, к тому же свою тёзку – удачный ход. Ну а то, почему он бежал из Союза, его холодные страхи – это вы тоже выдумали? Живописная, надо сказать, деталь.

– Как вы вдруг загорелись разоблачать! Подумайте же, откуда я вообще знаю, что он уехал? Это всё – из одного и того же рассказа, из одного источника. Знаете, сарафанное радио. Я и по сей день переписываюсь с институтскими подружками.

– Вы – то, вы сами – чего боялись? – не отступался он, словно не понимая очевидных русским вещей.

Ответ был прост: того же, что и все, – но Павельев, как раз такого и ожидавший, усомнился и в нём, и в переписке с московскими подругами, зная, как ненадёжно почтовое сообщение с Россией: письма оттуда шли, случалось, и по две, и по три недели, а в ту сторону часто и не доходили вовсе, распотрошённые в пути искателями ассигнаций.

– Вы сами и ответили, – нашлась Вебер. – Меня тоже могли распотрошить.

Между тем она уехала, не дождавшись поры больших и малых потрошителей с присущими той страхами, но не бежала, не скрывалась, не была выслана, а, законная жена германского подданного, пересекла границу без приключений. Сам по себе отъезд не был целью брака (что в России никого не удивило бы), заключённого не по расчёту, а по любви, и тем обречённого на распад, потому что расчёты можно делать на десятилетия вперёд, зато любовь, как известно, непостоянна, а её капризы непредсказуемы. Этот союз, в котором никто не хотел поступиться привычным образом жизни, с самого начала казался сомнительным. До развода всё – таки прошло несколько лет, и ещё несколько проскучав потом в одиночестве, Инна решила действовать – пока хотя бы ради самих действий, отчего её и не расстроило известие о кончине Фефилова, расспрашивать о котором, больше не существующем, она стала сейчас только из вежливости.

Из той же вежливости Павельев старался припомнить то, чего никогда не знал. Интересной для него самого была только сцена знакомства, как читателю известно – в казённом доме. Тогда он застал в коридоре на удивление мало народу – наголо бритого молодого человека в джинсах и пожилого рыжего мужчину в тройке и при галстуке. Оторвав талончик, Ника узнал номер своей очереди: двадцать второй; между тем табло над нужной дверью показывало, что вызвали только четырнадцатого. Вздохнув, он уселся рядом с рыжим, и тотчас, приглашая следующего, номер пятнадцать, брякнул звоночек.

Никто не пошевелился.

– Идите же, идите, – с сильным славянским акцентом поторопил рыжий мешкавшего молодого; тот, однако, резонно возразил, что его очередь лишь двадцатая.

– Нас – то всего трое, никого больше нет, идите.

– Но меня не вызывали.

Теперь к уговорам присоединился и Ника. Звоночек продолжал время от времени звякать, числа то на всякий случай повторялись, то всё – таки росли, но спровадить бритоголового удалось только когда в кабинет потребовали уже восемнадцатого.

– Ordnung[1], – переглянувшись с соседом, объяснил Ника.

– Ну, знаете, с таким порядком пороха не изобретёшь.

– Изобрели же?

– Да просто какая – то алхимия случайно рванула в ступочке.

– Славное, наверно, было время, – с некоторым удивлением проговорил Павельев. – Никто ничего не знал и не умел. Что ни выдумай, всё – твоё. Хоть велосипед изобретай.