Вадим Фадин – Девочка на шаре (страница 32)

Так он однажды оказался в странном ресторане, заполненном людьми с узкими нерусскими глазами. Пол в зале был выложен красно – белой метлахской плиткой, за окнами на фоне жёлтого угасающего неба чётко вырисовывались горы, а музыканты, вполне славянской внешности, наигрывали вещи из репертуара Петра Лещенко. «Я как будто попал в Харбин, – подумал Ника. – Этот эмигрантский оркестрик…»

Успевший захмелеть, он даже стал подпевать вполголоса: «…всюду слышу я речь неродную, и от тех незнакомых мне мест я по родине больше тоскую». Случайно пришедшая в голову мысль уже не оставляла его: «А почему в самом деле – не Харбин? Почему – не Стамбул, не Америка? Меня там уже не достанут. О, Стамбул!» Хорошие знакомые в своё время осторожно обещали показать ему верные пути за рубеж; Ника тогда отнёсся к предложению несерьёзно, а теперь пожалел – в первую очередь о том, что упустил шанс повидать белый свет, хотя и понимал, что дело тут вовсе не в путешествиях: стоило, вернувшись в Москву, попасться на глаза участковому – и повестка на свидание со следователем пришла бы незамедлительно. Да и жить там было уже не на что.

Прежние сомнения показались теперь несущественными, словно отдаление от дома на две – три (он не подсчитывал) тысячи километров изменило перспективу. «Я ничем не рискую», – убеждал он себя попробовать, хотя рисковал как раз многим.

– Вы говорите вслух, – холодно улыбаясь, предупредил его сосед по столу, павельевского возраста и борцовского телосложения мужчина с неподвижными глазами.

Ника встревожился, не представляя, какие из слов могли вырваться на волю, и едва не ответил грубостью: мол, это личное дело каждого, разговаривать ли с самим собою (ведь всегда приятно побеседовать с умным человеком) или с подругою, как никому не может быть дела до того, почему подруги как раз и нет рядом. Собеседник его пришёл, конечно, с женой (во всему выходило, что – не с любовницей), присутствие которой и не позволило Нике огрызнуться; поразмыслив, он решил, что был бы несправедлив.

Пока экспедиция пребывала в городе, Павельев не торопился сближаться с её работниками, да так и получалось само собою: с одними не нашлось о чём поговорить, с другими же пока не удалось даже как следует познакомиться; сбежавший из дома, он, опасаясь излишних расспросов, предпочитал до поры держаться особняком. Район, в котором он сейчас жил, выглядел неуютным для одиноких прогулок, и, потомившись несколько вечеров, Ника под выходной поехал на автобусе в центр, где ждал увидеть фланирующую по главной улице толпу, а нашёл лишь несколько пар, быть может даже и не гуляющих тут, а прохожих. Не собираясь напрасно мерить шагами сомнительный променад, он завернул в первое попавшееся заведение. Ресторан был набит до отказа, и ему пришлось смириться с соседством чужой пары (советский человек, с детства приученный к жизни в толпе, среди чужих, он ничего не имел против – но теперь следовало бы помнить об осторожности, оттого что любой из якобы случайно встреченных незнакомцев мог оказаться осведомителем милиции, а то и более серьёзных служб; кому, как не Павельеву, было знать это).

– Как же говорить, если не вслух? – нервно улыбнулся он в ответ на предупреждение.

– Выговор у вас нездешний.

Женщина, поведя плечами, поднялась с места, и муж кивком показал ей, в какую сторону пойти. Ника ужаснулся банту на её платье.

– Вы правы, я живу далековато, – не поддался он, – почти у аэропорта. А сейчас брёл мимо, услышал танго… Большая нынче редкость.

– Зачем это вам Иванушку играть? Я без задней мысли сказал.

– Все мы кого – нибудь играем. Так что давайте, расспрашивайте, у меня секретов нету.

– Вы так отвечаете, что и спрашивать расхотелось. Начните уж лучше вы.

– Теперь начнём торговаться, кому первому в дверь пройти. Только вам ведь хотелось поинтересоваться, чем это я, чужак, занимаюсь на глухой окраине. Ответ прост: ночую в общежитии. А работаю – у археологов, рабочим.

Заметив, какой взгляд бросил сосед на его руки, Ника рассмеялся:

– Нет, копать мы ещё не начали, тут подготовка идёт, а я – я, конечно, раньше землю не рыл. Когда – то был пианистом, аккомпанировал…

– Были.

– Все под Богом ходим. Знаете, от сумы да от тюрьмы не отрекайся? Так вот, случайная несерьёзная травма, вывих – и конец всему. Пустяки, всё словно бы прошло, но за инструментом в любой момент может случиться конфуз. Для себя же – играй, сколько хочешь.

– Сейчас сыграли бы?

У музыкантов был перерыв, эстрада пустовала.

– Кто ж позволит? Да я и не рвусь, – равнодушно отозвался Павельев, тотчас сообразив, что лжёт: ему вдруг остро захотелось сесть за инструмент. – Тоска.

– В своих раскопках вы пианино, надо полагать, не отрыли. Так воспользуйтесь случаем. Послушайте – ка, – остановил он проходившую мимо официантку, – у меня такой вопрос… Ба, да я вас знаю, вы – Чер-ванская, правда? Видите, как удобно быть завсегдатаем, хотя, с другой стороны, хорошая память иногда вроде бы и не к месту. Так я вот о чём: пока ваши оркестранты отдыхают, узнайте – ка, нельзя ли этому молодому человеку заменить их, хотя бы частично? Он у нас либо смел, либо горазд.

Как раз смелости и недостало Нике: зал залу оказался не чета, и то, что было естественно – в концертном, в этом, среди пьяных, выглядело постыдно. К инструменту, старому «Бехштейну», Ника подобрался неловко, почти бочком, так же бочком присел на табурет, и только тронув клавиши, почувствовал себя в своей стихии. Радуясь неожиданному подарку, он заиграл старое танго, и очень скоро на эстраду поднялся и сел за свою установку ударник, так что вторую вещь они сыграли уже вдвоём.

«А я нанялся ямы копать», – вздохнул Ника, возвращаясь к столу.

– Нет, нет! – замер он, вдруг осознав, что здесь для него никогда не найдётся инструмента и всё, что останется сделать, это – лагерный способ – нарисовать клавиатуру на какой – нибудь столешнице или подоконнике и тогда беззвучно упражнять пальцы. Странно, ему не приходило в голову раньше, что можно провести годы, меняя одну экспедицию на другую, увериться наконец в своей безопасности – и если не позабыть ноты, то потерять всякую технику. Его гнало из дома единственное желание – скрыться, и тут он, видимо, добился чего хотел, занятия же музыкой, его призванием, разумелись как бы сами собою, об этом можно было не думать – он и не думал, а теперь вдруг словно наткнулся на стену. «Я так не выживу, – решил он. – Тут и нельзя долго прожить, всё это устройство обречено и рухнет – интересно, как. А до того я буду есть, пить, тупо выполнять поручения – для того лишь, чтобы есть, пить (не одну лишь воду), напиваться, спиваться, опускаться. Провести свой век в бегах, пугаясь каждого куста, – такое можно вынести, но порвать с музыкой – это не для меня».

– Видите, не подвела же рука, – заметил за столом сосед.

– Я и не играл вовсе, – отозвался Павельев, – и ничем не рисковал.

– Так вот о чём вы думали вслух!

Ника покачал головой. Он уже принял решение.

Редакция располагалась на шестом этаже старого, с высоченными потолками, здания, и подниматься туда было не самым приятным занятием даже для всего лишь сорокалетнего Павельева; перед дверью ему пришлось отдышаться. Не увидев на столах российских газет и поняв, что сегодня здесь не задержится, он повеселел. Какие – то незнакомые люди теснились в проходе между столами, видимо, ожидая редактора, и вопросительно уставились на Павельева, он же, не обратив на них внимания, направился в дальний угол, откуда махала рукой Алина Георгиевна, вольно, закинув нога на ногу, расположившаяся в глубоком кресле для посетителей и ожидавшая его с делами, далеко не служебными. Она протянула руку ладонью вниз, для поцелуя, и Ника расцвёл: ему претили принятые в стране женские суровые рукопожатия.

– У меня удачный день, – сообщила Алина Георгиевна. – Нашла неожиданно дорогую рекламу, заключила, пока они там не передумали, договор, и теперь имею законное право отвлечься.

Она переменила ногу, и Ника подумал, что не напрасно в американских офисах, как он слышал, советуют носить строгие костюмы: иначе отвлекаться будут – все.

– Я покурю? – словно спросила позволения Алина Георгиевна.

Они вышли на балкон. Солнце заливало черепичные крыши, башенки, мансарды и обильную зелень – Павельев любил этот вид; но таков был и остальной город, который он видел обычно снизу, с тротуаров или из своего жилища на нулевом этаже: кусты жасмина перед самым окном, а поодаль – стоящие стеной берёзы. Он всем говорил, что живёт, как на даче, не хватает только пенья петуха, и тогда его неизменно спрашивали, а не тянет ли его в какое – нибудь дачное подмосковное место— в Малаховку или Клязьму, – он же всякий раз честно задумывался, словно взвешивая за и против, а потом отвечал, что нет, нисколько. Следом его спрашивали и о самой Москве, но ответ бывал тот же, причём доводами всё больше служили не коварство и алчность КГБ (время шло, и опасность якобы меркла), а память об убожестве тамошнего быта – о вечных очередях, о протекающих трубах, о талонах на провизию или о неистребимом запахе мочи в подъездах.

Алине Георгиевне не терпелось узнать, дозвонился ли он давшей объявление женщине: как – никак, она и сама была причастна.