Вадим Фадин – Девочка на шаре (страница 33)

– Звонил – и оказался вовлечён, – усмехнулся Ника. – Неизвестно, во что.

Она с самого начала была уверена, что тут не обойдётся единственным звонком, и даже испытывала известные угрызения, оттого что не приняла участия в деле, стала хотя и причастна, но не вовлечена, как Павельев; случай был, всё – таки, не рядовой. Ей пришлось навёрстывать теперь: чтобы удовлетворить любопытство, она позвонила одной своей знакомой, другой – из тех, что могли слышать или слышали о Фефилове или даже определённо встречались с ним в публичных местах, – но те не ведали о его судьбе.

– Странно, – сказала она Павельеву, – буквально до вчерашнего дня все говорили об этом человеке – и вдруг никто больше ничего не знает.

– Полно вам. Просто, как сказала сама наша героиня, тема исчерпана.

– Вовлечены же? – напомнила Алина Георгиевна.

– Но это уже другая история.

Пришлось настоять, чтобы он наконец рассказал – первую.

– Хорошо, что обошлось без рыданий, – выслушав, заключила она. – Я переживала за вас в роли утешителя.

Она ещё не знала, что эту роль Нике пришлось исполнить дважды.

– Эти двое, похоже, были не очень близко знакомы, – сказал он. – А в наших декорациях разыгралось вот что: одинокая немолодая женщина принялась искать общения, хотя бы на завалинке, доступная среда её не устроила, и тут вдруг оказалось, что неподалёку обосновался живой человек, с которым могут найтись общие воспоминания.

– Как вы осторожно выражаетесь: могут найтись! Они однокурсники.

– Опечатка. Учились на одном факультете, это верно, но на разных курсах. Он старше.

У самого Павельева такого живого человека не было; так давно Ника уехал из дому, что и не с кем, и нечего было бы вспоминать— не азиатский же горячий простор и не уроки немецкого в школе – дай Бог, чтобы не забыли его самого. О другом, музыкальном прошлом он когда – то запретил себе думать, и в итоге словно забыл сам себя.

– Простите, что я взвалила всё на вас.

Алина Георгиевна сожалела – вдвойне, оттого что упустила интересное знакомство и теперь волей – неволей довольствовалась скупым рассказом Павельева. Он же затруднялся даже описать Инну Вебер. В его изложении это была просто старая женщина…

– …со следами, разумеется, былой красоты, – не удержалась она. Подумав, он согласился, а о другой старой женщине, Тимолаевой, решил до поры умолчать – не задумав интригу, а потому, что другую историю и рассказывать следовало в другой раз; он, впрочем, не знал, стоит ли та вообще разговора – начавшаяся так многообещающе, со скандального обнаружения нового в пьесе лица, а окончившаяся ничем. Точку в ней поставил вчерашний звонок в Мюнхен.

Павельев позвонил, чтобы извиниться за выходку Вебер, тогда – то и придумав объяснения, которые позже услышала от него Алина Георгиевна – одиночество, возраст, среда – и в которых не было ни лжи, ни фантазии. Каждый, кто истосковался в небольшой русской колонии, занервничал бы, прознав о появлении в ней однокашника, и, быть может, сгоряча позволил бы себе даже более смелые шаги, нежели этот, с подменой имени, сделавшегося теперь верной приманкой.

– А ведь Инка Абельницкая была его поклонницей, – доложила другая Инна. – Одной из. Так что её нынешние штучки понятны, но непростительны. Пусть не думает, что самозванство сойдёт ей с рук. А Ося… Девицы, особенно с младших курсов, ходили за ним табунами – возможно, из – за масти: он был замечательно рыжий, как клоун.

Ника, помня, как недавно уже пытался представить себе Фефилова молодым, сейчас попробовал повторить опыт – и снова у него не получилось красавца.

– Оскар, конечно, отвечал всем взаимностью, – предположил он.

– Не знаю: у меня была другая компания. Как говорится, у вас свои знакомые, у меня – свои. Не всё ли равно, кто там с кем?.. И всё же Абельницкую надо проучить.

– Карфаген должен быть разрушен.

Вряд ли Тимолаева помчалась бы через всю Германию выяснять отношения, однако проучить кого угодно всякий мог и не выходя из дома.

– У неё нет компьютера, – предупредил Ника. – Придётся свести вас вместе – и радуйтесь встрече.

– Кстати, не оставите ли вы мне на всякий случай телефоны – свой и Оскара?

– Свой – нет проблем, Инны Вебер – вы уже знаете, а вот у Фефилова больше нет никакого телефона. Мы с вами всё шутки шутим, и все – не к месту. Пьеса – то оказалась сложнее, чем вы думаете. У нас вот что произошло: некая женщина разыскивала через газету давнего знакомого, а оказалось, что его нет на свете.

– Как, совсем? – вырвалось у неё.

– Он хотел бы – частично, – ответил Павельев, подумав, что стал одним из таких гонцов, каким в старину рубили головы за дурные известия.

– Опять я сказала глупость…

Но он и в гонцы попал только случайно: пошёл бы в библиотеку в другой день (или – не в ту библиотеку), не лил бы тогда проливной дождь, не взялась бы Алина Георгиевна читать газету, и тогда уже это не он, а кто – то другой разносил бы плохие вести, и казнили бы – того. День был нехороший – понедельник и тринадцатое число, – и Ника, с утра настроенный на неприятности, почуял неладное ещё в читальном зале, подозрительном тем, что там взрослые могли бы играть в прятки. Возможно, непорядок таился в тамошних книгах, которые он не мог прочесть, словно текст был написан не латиницей, а причудливой арабской вязью. Ника вспомнил, как недавно диктовал адрес одному арабу: тот записывал, держа блокнот почти вверх ногами, оттого что иначе не мог совладать с привычкой к письму справа налево, в христианском мире свойственной, в разумении Павельева, скорее уж левшам. Тогда он решил, что найти по такой записи нужный дом можно только двигаясь ходом коня, но оставил это соображение при себе; впечатление не пропало, вернувшись в нынешнем сне, в котором Ника сидел в концертном зале рядом с Алиной Георгиевной, слушая струнный квартет арабских музыкантов: те играли по нотам, написанным справа налево. Проснувшись, он задался вопросом, как те могли бы играть в действительности – пользовались бы особыми нотами, переписанными для них словно бы наизнанку, или же просто смотрели в обычные, но тоже под каким – то неестественным углом? Ответа он не знал – и не ждал подсказки: спросить было не у кого. Неспособный вообразить арабских музыкантов, Ника упустил из виду близкое соседство множества – еврейских, но даже и вспомнив, и спохватившись, он сейчас не завёл бы нужного разговора: вряд ли среди них, приехавших из бывшего Союза, нашёлся бы кто – нибудь, верный исключительно родной письменности.

Зачем хотелось это выяснить, Ника не объяснил бы и самому себе: ремесло того не требовало. Оно не требовало ни глубоких раздумий об обратной последовательности мыслей, натуральной, если читать в неверную сторону, ни сравнения с магнитной лентой, запущенной задом наперёд, а то и с разбитым человеческим телом, оживающим в озорном кино в эпизоде падения снизу вверх, с мостовой – на крышу небоскрёба; в переложении на музыку всё это стало бы чистейшей какофонией, а в устном рассказе – бредом (но всё же не абсурдом, который, как известно, всегда должен быть хорошо продуман).

То, что Павельев наблюдал сейчас, продумано не было и, начавшись интересно, не могло разрешиться ни во что; он, быстро наскучив вялой пьесою, всё ж пытался угадать, как станут – и станут ли – развиваться события, но в голову приходили только банальные развязки. Инне Вебер, например, он предлагал, вспомнив о давнем увлечении, встретиться с предметом оного (слух о кончине которого не мог не оказаться ложным); они бы сперва не узнали друг друга, а узнав – огорчились, не показав того; делу между тем следовало окончиться добром в духе «они жили счастливо и умерли в один день». У другой пары – самого Ники с Алиной Георгиевной – розовой сказочки не получалось, не выдумывался даже и мимолётный тайный роман; мешало тому нечто неразгаданное. Последним персонажем – нет, была ещё младшая Вебер, Наташа, не занятая в общих сценах, так что тут он не смел надеяться, – последнею оказывалась Тимолаева; эту он оставлял безвылазно жить в Мюнхене, хотя мог бы нафантазировать и её непрошенный приезд, и сцены ревности – всё, возможное и в действительности. Узнав о смерти Фефилова, она засуетилась, как будто решив что – то немедленно предпринять, и принялась суетливо выспрашивать подробности – когда, отчего, где, – а он не мог ответить, посторонний человек.

Было странно, что совсем не так повела себя в том же положении Вебер – потому ли, что берегла себя?

– Говорят, это была неразделённая любовь, – поведал он Алине Георгиевне. – Первокурсницы буквально боготворили Фефилова.

– Вы же подтвердили: былая красота. Мог бы и заглядеться.

– Если только не предпочитал следов красоты – будущей.

– Опять вы умничаете…

– Есть же такой тип интеллигентных девушек, обыкновенных во всём, которые к старости становятся весьма интересными особами со значительными, благородными лицами.

– То есть, у меня не всё ещё потеряно? – рассмеялась Алина Георгиевна.

– Вы хороши сейчас, – серьезно сказал он.

– Никита Евгеньевич, дорогой, давайте, не будем менять…

Она не находила слова, и Ника с недовольным видом подсказал:

– Тональности.

Несмотря на то, что затеянное дело было уже сделано, Алине Георгиевне, как – никак знавшей о заочном его герое чуть больше других (хотя и не знавшей – ничего), хотелось поговорить с Вебер. Павельев сдержанно, оттого что мечтал вернуться наконец к собственным заботам, пообещал устроить встречу – не сказав лишний раз, что обещал то же и Вебер, которая и затеяла всё лишь ради новых знакомств.