Вадим Фадин – Девочка на шаре (страница 29)

Он не хотел проходить, порываясь избавиться от принесённого известия за полминуты, в дверях, но хозяйка резонно возразила, что тогда и вовсе не стоило б являться, изложив что нужно по телефону; озадаченный, он постеснялся напомнить, что она же сама и не дала этого сделать. Вебер хотела подробных историй – и знала, каких, – но ему было ясно, что подробности после сообщения потребуются – другие.

– Не стойте же в передней, – с нетерпением повторила она, и Павельев вопросительно глянул на свои башмаки, не зная, придётся ли обуваться в здешние шлёпанцы; она отрезала: – Ни в коем случае. Не затем люди подбирают туфли к платью, чтобы в гостях бросать их под вешалкой.

«И чтобы кот напрудил в них», – продолжил он про себя, осторожно отодвинув ногой (как бы не показалось, что – отшвырнув) тёршуюся о брюки кошку.

– Итак, вы… – начала Вебер, падая в кресло и указав гостю на другое.

На сей раз перебил уже он:

– Не то, что вы думаете. Вы не слушали, а я всё порывался сказать, что ваши поиски… Что поиски не нужны больше. Придётся вас огорчить…

– Что – нибудь случилось?

– Случилось. Вы искали господина Фефилова – но больше невозможно искать. По крайней мере, того Фефилова, которого я знал, теперь нет. Господин Фефилов умер.

– Оскар? – захотела уточнить она, и Павельев повторил имя и фамилию, сошедшиеся в столь редком сочетании, что тут не могло выйти ошибки.

Внимательно следя за лицом женщины, он нашёл его в первый момент растерянным, потом жалким и наконец хмурым; он не сказал бы, что дурная весть её потрясла.

– Вот и наш возраст пошёл, – проговорила она. – А мы – то считаем себя ещё молодыми. Вам этого не понять. Бедный Ося, у него многое не ладилось, везло в любви, а не в делах. Это – в характере, в судьбе. Вы, конечно, знаете, когда похороны?

– Господь с вами. Давно прошли. С месяц тому.

– Ах, да, вы же позвонили только из – за объявления. Глупое совпадение, – вздохнув, она без перехода спросила, кивая на его сюртук: – Вы всегда так одеваетесь?

– По вечерам, на работу. Мне ещё предстоит…

– Как всё нелепо! Как всегда у Оси. Но хотя бы полчаса у вас есть? Надо же помянуть.

Что ж, примерно таким временем он располагал, и, обрадовавшись его вялому согласию, Вебер мигом поставила на стол бутылку русской водки и стопки. «Довольно крутой репертуар для одинокой женщины, – машинально отметил он про себя и тотчас поправился: – Почему ж одинокой? Она – Вебер, это не девичья фамилия».

Взявшись разливать, себе он налил на донышко.

– Боюсь, я не много расскажу о вашем знакомом, – сказал Павельев, когда они выпили. – Так совпало, что мы вместе ходили по здешним конторам – и только. Познакомились, сидя в очереди, и потом несколько раз встречались, всё по тем же делам, да так и не подружились. До откровений не дошло. Так, обычные вопросы: кто, что, откуда. Чаще, насидевшись в коридоре, мы принимались сравнивать немецкую бюрократию с русской – какая бюрократичнее, – и костили обе, а коснуться личного не успевали, это каждый оставлял при себе. Честно говоря, я не любитель чужих биографий. Вот, вам я чужой, и…

– Свои – то разбежались. Это известное правило, закон природы, – задумчиво проговорила она, давным – давно заметившая, как неизбежно всякий дом при печальном в нём событии наполняется посторонними, и как скоро эти неизвестно откуда взявшиеся люди одни только и остаются на месте происшествия, а само событие стирается из памяти, которая в наше время коротка.

– Разумное правило, – заметил он. – Сохранение материи.

– В том и дело, что ничего не сохранишь. Всё нелепо. Ведь Ося бежал сюда, чтобы выжить. Не в том смысле выжить, как это понимают многие из нас – чтобы не голодать, не ходить босым, иметь, на что купить лекарства, – а в самом физиологическом: ему всё мерещилось, что откуда – то несёт могильным холодом. Это была довольно стойкая идея.

– А сюда приехал – и здесь прошло? Этот холод?

– Вы забыли, что я его потеряла. Да ведь наверняка прошло, это же страх был, он умереть боялся, иначе бы не уехал. То и нелепо, что он здесь умер. Что он умер – здесь.

– Такое впечатление, что люди, уезжая из Союза, думают, будто здесь нет смерти. Отчего это никто из эмигрантов не задумывается над тем, что как бы и куда ни бежать от напастей, а итог выйдет тот же самый? Что это – единственный выход?

– Но вот нету же тех напастей. И с ума сходить не надо. Посмотрите, как здесь живут люди: никто не ждёт завтрашних потрясений.

– Хватает – сегодняшних? – предположил Павельев и, увидев, как нахмурилась Вебер, отступил: – Впрочем, верно, конечно: какие уж тут страсти? Люд влачит сытое существование – и доволен, никому не приходит в голову куда – то и незнамо ради чего бежать, за что – то биться, губить самого себя, своими руками…

– Он что – сам? Покончил с собой?

– Разве? – растерялся Павельев, пожалев, что ему не сопутствует Алина Георгиевна. – Я совсем не знаю обстоятельств.

Он не только не знал обстоятельств, но и вообще сомневался в достоверности своего известия; прежде чем бросаться к телефону, ему следовало бы всё проверить, уточнить, не очень полагаясь на слова Алины Георгиевны, – та, в конце концов, всего лишь пересказала чужое. Да и мало ли совпадений встречается в жизни? Могло случиться даже так, что в Германии, где число выходцев из Союза отнюдь не бесконечно, вдруг нашёлся бы и ещё один Оскар Фефилов, и что один из тёзок, а именно – обитавший близ Алины Георгиевны, скончался, а другой, подлинный, сокурсник Инны Вебер, спокойно поживает себе в полном здравии где – нибудь в Гамбурге или в Нюрнберге. Как бы там ни было, а Павельеву хорошо было бы навести справки, потянув время на случай, если Инне вдруг позвонит ещё кто – нибудь из бывшей студенческой компании.

Павельев попытался представить себе этих «студентов» в молодости. С Вебер это вышло легко: он отчётливо видел темноглазую крепкую девочку с чёрной косой до пояса – одну в амфитеатре университетской аудитории. Зато молодой Фефилов не хотел рисоваться в воображении, словно мог выглядеть только таким, каким знал его Ника – изношенным человеком с угловатым неподвижным лицом, с мёртвым голосом, в модной молодёжной одежде, в которой выглядел клоуном; в этом случае всё совпадало: рыжий Оскар на пустой арене – и молодая Инна, оказавшаяся единственным зрителем в цирке.

Более реалистической картинки вообразить не удалось: по крайней мере, эти двое никак не годились в любовники друг другу.

– Обстоятельства, – наконец повторил он. – О них куда больше знает моя коллега. Я непременно сведу вас.

– Коллега по?..

– К моей профессии это не имеет отношения. Речь всего лишь о социальных работах за полтора евро в час. На этих началах я служу мальчиком в редакции газеты: бегаю на угол за водкой для мастера, чищу сапоги да отношу любовные записки в ближайший бутик.

– Вы говорили, что работаете по вечерам.

– Тапёром в русском кафе, – ответил он и, заметив пробежавшую по лицу Вебер тень, рассмеялся: – Нет ничего зазорного. По сути, мне просто – напросто позволяют побренчать на рояле в своё удовольствие.

Тапёр получил своё удовольствие и сегодня: найдя нужное слушателям и для начала сыграв одну и ту же вещь несколько раз кряду (никто не замечал повторений), он увлёкся и сам – не настолько, всё же, чтобы забыть впечатления дня, столь не устоявшиеся, что ему не удавалось думать лишь о каком – нибудь одном их них; самые разные его мысли, двигаясь параллельно сплетающимся темам фуги, не мешали одна другой. Он пытался понять, отчего это Инне Вебер лишь по прошествии нескольких лет одинокой жизни в чужой стране вдруг вздумалось искать персонажа из своей юности, отставшего от неё в бегстве из дому; одновременно он думал и о том, что придётся показывать ей могилу Фефилова, поехать на кладбище, на какое – узнает Алина Георгиевна, и тогда, быть может, они отправятся все вместе, втроём, и о том, что его самого совсем не тянет к людям из прежней, советской жизни, тем более, что родственников у него не осталось, а друзья, две самые близкие ему семьи, давно обосновались в Америке, и о том, что надо бы принять приглашение мужа Марины и съездить с ними на машине к морю.

Марина обошла посетителей с тарелочкой, собирая гонорар пианисту. Он заметил, что сегодня раскошеливаются легко.

Едва выйдя на улицу после занятий музыкой с десятилетней не подающей надежд девочкой, Ника сразу вспомнил о Вебер. Свести её с Алиной Георгиевной, как он пообещал, возможно было не раньше, чем через день, и ему было неловко надолго оставлять женщину одну после получения дурной вести – хотя и не произведшей, как показалось, особенного впечатления. Как бы там ни было, он, позвонив из автомата, сказал, что приедет.

Вагон метро был наполовину пуст, и всё же Павельев сел не на свободный диванчик, а между двумя другими пассажирами, рядом с по – вечернему яркой девушкой, угадав в ней землячку; по другую руку мужчина в нелепой в эту пору вязаной шапочке занимался кроссвордом. Они долго ехали молча, пока сосед, затруднившись отгадыванием, не спросил, поверх Ники, девушку по – русски:

– Творец человека, четыре буквы?

– Отец? Мать?

– Нет, первая – «т».

Девушка пожала плечами, Ника принялся усиленно думать, но мужчину, где – то разжившегося ещё одной буквой, скоро осенило: