Вадим Фадин – Девочка на шаре (страница 25)

– Праздник или нет, а только твой Вася ещё днём поддавал на троих в моём подъезде. Но пойдём подальше от греха. Откуда ты с ним знаком?

– Живём рядом, на одной площадке. Через стенку. Он здесь недавно, с зимы. Нет, постой – с той, с прошлой зимы! Время, однако… Интересно, как это сейчас его угораздило? Ты видел что – нибудь? Лицо в крови…

– На бутылку упал. Я стоял рядом.

– Надо сказать его жене…

Гитара, песни, прогулки на авто – ничтожны были, если смотреть с той высоты, с которой срывался в бездну Платон; он уже не понимал, зачем оказался здесь. Всё, только что бывшее для него важным, всё его прошлое могло быть или исчезнуть – и ничего не изменилось бы, во всяком случае для посторонних, зато новое касалось каждого и было страшно. Из окна Гошиной комнаты Платон увидел, как подъехала санитарная машина и как зеваки затоптали лужицу на тротуаре, и, понимая, что один виноват во всем, не только испытывал раскаяние и страх, но и торжествовал.

Чувствуя себя правым в смешной стычке в подъезде, Платон и теперь, когда с Василием случилось настоящее несчастье, не нашёл в себе жалости, словно и не был пусть не виновником, но очевидцем, а прочитал о происшествии в газете. Василий или кто иной попался ему под руку, не имело значения; важно и дурно было другое – то, что он поверг противника словно бы ненароком, даже и мимолётно не успев разобраться, где тут было добро, а где – зло, и это значило, что он мог случайно причинить беду и невинному, и доброму человеку и что отныне ему следует опасаться собственных мыслей; да он и сейчас боялся их.

Вместе с тем, он был доволен собой, получившим в дар силу, какой не владел на земле никто. Платон не знал пока способа применить её во благо, но надеялся придумать что – нибудь достойное – и придумал почти: заставить, с помощью этой силы, неведомую ещё красавицу влюбиться в него. Эту выдумку он едва не отверг с гордостью – мол, что за прок от купленной любви, – но на этот жест Платону не хватило щедрости: слишком заманчивым становилось будущее, да и Лариса уже встретилась ему. Остальное, кроме любви, уже имелось у него или предвиделось, или не было нужно; лишь дождавшись любви он согласился бы расстаться, за ненадобностью, со своей тёмной недюжинной властью. «К врачу, что ли, пойти? – с тоской подумал он. – Я свихнулся». Как ни странно, такой вывод успокоил Платона: болезнь – это было нечто определённое, описанное в справочниках, то, против чего известно оружие: микстуры, скальпели и заговоры. Он подумал, что его необычную болезнь можно даже не лечить до конца, а лишь умерить степень недуга, снять острый приступ, оставив больному хроническую способность к гипнозу, – с тем, чтобы ему потом и не чинить более зла, и соблюсти выгоду. Он хотел любви – теперь она будет у него, но это не могло стать его единственным желанием, он знал, что непременно захочет сотворить ещё уйму полезных для себя вещей – например, повлиять на экзаменатора.

«Только надо ли сдавать экзамены?» – малодушно усомнился Платон. Цель его была ясна – свобода, ради неё он и собирался учиться, но разве сейчас он не стал свободен? Он волен был распоряжаться собой, сняться с места, уехать куда глаза глядят, выбрав любую девушку; почему – то девушка в нынешних его мечтах оказывалась лишь спутницей в путешествиях. В случае неудачи на экзаменах он не горевал бы, а мог податься на Дальний Восток или на Алтай – работать шофёром или завербоваться на китобойное судно; простительная слабость души подсказывала и более простой вариант: уехать сразу, не затевая учения, подзаработать на машину, а тогда уже и браться за ум.

– Видел утром ребят из ансамбля, – перебил его мечтания Гоша – музыкант.

– Берут они тебя?

– Ни да, ни нет…

– Тогда плюнь. Если бы ещё речь шла об оформлении на работу по всем правилам, официально – другое дело, а так – это какая – то самодеятельность. Тот самый уровень, когда в лучшем случае приглашают играть на агитпунктах.

– Ну, тут ты кругом не прав. Ансамбль серьёзный, а это значит, что ему суждено весь свой век провести наполовину в подполье. Порядочных людей официально не признают. У меня ведь нет других возможностей, а здесь – зацепка… Постой, да и ты вчера так говорил!

– Вчера! – пренебрежительно махнув рукой, воскликнул Платон. – Всё ж было время подумать. Такие «зацепки» собираются в каждом подъезде после семи вечера.

– Были бы другие места… Да что же я тебе твои же слова передаю? Что с тобой сегодня? Ты недобрый какой – то.

– Разве?

– К ребятам выйдешь?

– У меня свидание. Да и настроения нет, голова занята совсем другим, самыми посторонними вопросами. Вот, например, ты изувечил или погубил человека, причём явного бандита или проходимца, алкаша, то есть ненужного, вредного человека – ты бы жил после этого дальше? В смысле угрызений совести и прочей лирики?

Гоша пожал плечами:

– Зависит от обстоятельств. Если – в драке, если он начал, если… то, возможно, я и не думал бы об этом после – пусть не лезет. Если нечаянно – жалел бы, конечно.

– Хорошо. А если б ты получил право казнить? – не унимался Платон. – Не понравился тебе человек – и в расход. Просто стоило бы тебе захотеть – и нет человека? Ты бы такой властью воспользовался?

– Да зачем? Ну, если по необходимости, если, скажем, ночью подойдут к тебе трое – куда денешься? Но и тут может выйти несправедливость: они у меня – часы и пиджак, а я их – к стенке?

– Часы или нет, а подойдут – с ножами. Только я немного о другом: вот, идёт кто – то, и ты знаешь, что это подонок, и уверен, что все вздохнут свободно, если ты его убьёшь…

– Почём знать, а вдруг это я – подонок? – возразил Гоша, начиная что – то наигрывать на гитаре, перескакивая с мелодии на мелодию и, видимо, теряя интерес к разговору.

– Значит, никто на свете и судить не имеет права? А судьи кто?

– Слушай, что ты завяз на одном месте? Детский какой – то разговор.

– Пойми, – не унимался Платон, – если человек вдруг получает такую власть, он не может делать вид, что ничего не изменилось, и жить по – прежнему. Пусть он никогда не применит свою силу, но он обречён помнить о ней днём и ночью, жить с нею и постоянно, каждую секунду держать себя в напряжении, думая только о том, как бы не навредить невзначай добрым людям. Иначе он обозлится случайно на кого – то. кто ему в трамвае ногу отдавил, и – здравствуй, моя Мурка, и прощай: готово уголовное дело. Таким людям место на войне, они – сами себе оружие, им надо обращаться с собой с особой осторожностью, чтобы не выстрелить.

– Где они, такие люди? – снова возразил Гоша. – Покажи – сто рублей заплачу. Да если б и были, их на улицы не выпускали бы, а держали, каждого, в конуре или – в кобуре.

– Да, да, в одиночке, без прогулок. Еду им подавали бы на транспортёре, чтобы сохранить жизнь бедным, беззащитным надзирателям.

– Ты какой – то фантастики начитался?

– Это всё равно, как если бы какой – то один человек вдруг научился летать. Не на самолёте, не с крыльями, а просто так: захотел – и поднялся. Он тоже, наверно, всякий раз боялся бы, что уже разучился, больше не взлетит, и оттого, надо или не надо, а пробовал бы: идёт, идёт пешком – и подлетит немного. И ещё боялся бы, что умение пропадёт прямо во время полёта, на высоте. Хотя это уже другое. Так и в моём… примере: человек будет думать, что утратил свой дар, и постепенно будет проверять, силён ли он ещё, не разучился ли убивать.

– Лучше жить без этого.

– А если это уже существует? И в самом деле станешь прятаться от людей.

Платон обнаружил, что избегает смотреть на приятеля.

– Пойду – ка я, – сказал он с неохотой. – Неточно договорился с девочкой. Лучше подождать лишнее, чем разминуться.

Не торопясь уезжать, Платон начал протирать суконкой запылившуюся хромировку машины. «Была бы своя, – подумал он, – я б из неё сделал конфетку. А уж если б это были «Жигули»…»

– Купил? – поинтересовалась дворничиха.

– Дали покататься, – недовольно ответил он и, оставив не вытертыми колпаки левых колёс, поспешил сесть за руль.

За углом он увидел переходящего улицу того самого инвалида, который сегодня вылез со своими костылями прямо под колеса. Инвалид ковылял по дальней стороне, и Платону не приходилось опасаться его новых рискованных перемещений, но что – то всё же заставило его задержать взгляд на пьяном калеке, а когда понял, что именно, было уже поздно: тот, разбросав свои подпорки, растянулся на земле. Платон в отчаянии надавил на тормоз, и «Москвич», вильнув, встал поперёк улицы. Платон не знал, зачем затормозил и почему бегут люди – кто с одной стороны на другую, к упавшему человеку, а кто и к машине. Он очнулся лишь когда к окошку кабины склонились два красных мужских лица; лишь теперь он заметил вокруг и другие яростные лица, мужские и детские, и пронзительные голоса достигли его слуха:

– Лихач, частник проклятый! Глаза бы разул – видишь, человек на костылях!

– А ну, выходи! Мы тебя научим ездить.

– … сам видел…

– Вы что, с ума посходили? – крикнул Платон, поняв, в чем дело. – Посмотрите, где он и где я. Что ж я, по тротуару, что ли, ехал?

– Ты мне зубы не заговаривай.

Один из краснолицых уже тянул на себя дверцу, и у Платона недоставало сил удержать, но он знал, что надо делать. Перед машиной людей не было, они столпились только с его стороны, и двигатель работал, не заглох; значит, надо было только избавиться от ретивого парня, уже распахнувшего дверцу и отрывавшего руку Платона от руля, и мчаться что есть мочи до первого милицейского поста. Сделав вид, что поддаётся, Платон резко повернулся на сиденье и обеими ногами пнул противника в живот. Тот, охнув, рухнул навзничь, увлекая за собой ещё кого – то, а Платон, мигом вернувшись в прежнее положение, выжал педаль – и услышал почти над ухом долгий милицейский свисток.