Вадим Фадин – Девочка на шаре (страница 24)

– Как тебе это удаётся? – восхищённо воскликнула Лина, входя следом за Ларисой в свой подъезд. – Такой интересный парень! Ты мне не говорила – вы давно знакомы?

– Минут пять. У него было такое лицо, точно он собирался меня убить.

– Какой ужас! А что же ты записывала? Всё же взяла телефон? Вы встретитесь?

– Он хочет служить у меня шофёром. Задаром.

– Служить – у тебя? Ну, знаешь… Он же хотел убить?

– Такой интересный парень!

– И с Жорой перестанешь встречаться?

– Это и сейчас удаётся редко.

– У него появился кто – то? Другая?

– Типун тебе на язык. Да не в том суть, – улыбнулась Лариса. – Препятствия – то чиню как раз я. Ты же знаешь мою бабушку: стоит сказать, что я иду всего лишь прогуляться (о вечеринках нельзя и заикаться – какое там…), как она сейчас же серьёзно заболевает – сердце, голова, берцовая кость… Тут уж не до личной жизни. Сегодня она знает, что я пришла к тебе заниматься и сюда можно позвонить, но потом непременно встретит упрёками: ей было худо, а я гуляла, и некому было подать стакан воды. А когда я сижу дома, у неё отменное здоровье, дай Бог каждому.

– Жора говорил, что не женится до тридцати.

– Жора живёт по плану. При его аккуратности – какая скука уготована его жене!

– Я бы – за такого – вышла, – вздохнула Лина.

С Жорой, своим однокурсником, Лариса встречалась второй год. Он ходил с нею в кино и отказывался – в консерваторию, иногда они заходили в кафе – мороженое, но чаще проводили время на вечеринках у приятелей; дома друг у друга они не бывали, словно это обязывало бы к серьёзному. На самом деле Жора вовсе не нравился ей, и в компаниях Лариса сразу забывала о его существовании. Жора не обижался и, казалось, готов был вообще прекратить встречи, если она того захочет, но Лариса не допускала этого – держала при себе, не забывая о приближении черты двадцатипятилетия, за которой, она думала, придётся оставить надежды. Новых знакомств что – то не предвиделось, и поэтому нынешняя встреча взволновала её. Платон отличался и от Жоры, и от других её знакомых молодых людей уже тем, что не учился, а работал, живя в мире, в который всем им только ещё предстояло войти. Ей было бы интересно хотя б поговорить с ним подольше, но звонить ему она считала невозможным.

– Пусть сам позаботится, – сказала Лариса.

– Жора? – поразилась Лина.

– Причём тут Жора? Платон. Тот, что в машине. Господи, неужели ничто не может решиться своим путём? В конце концов, встретились однажды – встретимся и вдругорядь.

– Хочешь, я позвоню ему? – вызвалась подруга.

Пение давно закончилось, жена мыла посуду, а Василий всё ещё бренчал на балалайке, стараясь не слышать магнитофона за стеной. Что за диво – развлечение была эта балалайка: не надо двигать туда – сюда тугие мехи, а стоит чуть взмахнуть кистью руки, как возникает чудесный, ясный звук, какие бывают только в живой природе, и перед глазами встаёт картина: пляшущие парни и девки – свои, деревенские, но в народных костюмах похожие на артистов. Телевизору далеко до этой яркой картинки – она и наряднее, и приятней оттого, что не принуждает думать. Голове его стало легко и от зрелища пляски, и от выпитого, и одно лишь мешало отдыху – желание выпить ещё. Желание было вполне определённым, Василий точно знал, сколько и чего требует организм: пол – литра портвейну, чтобы отполировать кровь.

Вздохнув, он отложил балалайку.

Нужно было придумать, где выпить. С новой бутылкой жена домой не пустила бы, в магазине пить не хотелось, да там и не дали б; оставалось только зайти к кому – нибудь из приятелей. «Пойду к Димке, – решил Василий. – У него жена молодая, не станет скандалить. Да и долг за ним не заржавеет».

Выйдя на кухню, он обнял жену одной рукой, а другая привычно скользнула было вниз, но Василий вовремя вспомнил, что так и не сумел выгнать дочку погулять. С сожалением отступив, Василий присел на табурет.

– Мать, праздник сегодня или нет? – начал он издалека.

– Середина недели.

– Что ли мы только что не гуляли?

– Погуляли и хватит. Шёл бы поспал.

– Дай белую рубаху.

– Скоро в штиблетах станешь в постель заваливаться.

– Дай рубаху белую. В гости пойду.

– Пока в стельку не упьётся, не остановится. Стыда человек не знает. Не стирана твоя рубаха. Хочешь – бери из грязного бака.

– Когда ж ты её туда положила? – цедя слова, с подозрением спросил Василий.

– Да на той неделе.

– А ну как она бы мне срочно понадобилась?

– Только у меня и времени – твои тряпки тереть. И так поворачиваться не успеваю.

– Раньше успевала. Где это ты теперь шастаешь?

Последние слова он уже прокричал, оставив табуретку и утвердившись в центре крохотной кухоньки.

– Ни выпить, ни поесть, – распалялся он, – ни белья чистого надеть – на что ты годишься? Желаю сто грамм принять – можешь обеспечить? И чистые портки дать не можешь… Ну и… с тобой, пойду, в чем есть: пусть видят, что за баба у Василия.

И, провожаемый бабьим криком, хлопнул дверью, торопясь к заветной цели – бутылке креплёного вина.

Если только Лариса и в самом деле ушла заниматься (как она вскользь сказала ему), то ждать её в ближайшие два – три часа не имело смысла, но будто само собою разумелось, что потом он приедет и станет караулить у входа, он просто обязан был вернуться и ждать, и обрести, и беречь. Прочее, задуманное на вечер, отменялось – он не раздумал, а просто выбросил из головы лишнее.

Нужно было как – то скоротать лишнее время, и Платон вспомнил, что Гоша – музыкант приглашал посидеть вечером во дворе, послушать гитару.

Гитара была старенькая, исцарапанная, но менять её Гоша не хотел, резонно объясняя, что мастер он маленький, и для песенок, да ещё с его голосом, сойдёт и такая; голоса, честно говоря, не было вовсе, зато играл он – отменно. Во дворе иногда и прохожие девушки без приглашения подходили поближе, послушать, да и старушки, не покидавшие своих скамеек у парадных, ворчали на него не всякий раз. Гоша чаще всего пел песни Окуджавы, звонкая мода на которые осталась в прошлом десятилетии, и реже – те немногие, что сочинил его друг, полжизни проведший в дальних таинственных командировках. Платон предпочитал Окуджаву, а остальные дворовые ребята – самодельные командировочные песни, после которых Платону тоже хотелось уехать куда – нибудь в необжитые края. На днях этот Гошин друг и сам сидел с ними и пел, и участковый постоял рядом, послушал и попросил дать списать слова.

Забыв, что только что отвёёз Гошу на Грузины, Платон поспешил к нему домой. Не заезжая во двор, где его могли увидеть – и зазвать на ужин – родные, он оставил машину на улице, под Гошиными окнами. Закрыв дверцу на ключ, Платон поднял голову и поёжился: перед ним стоял тот самый верзила, что давеча разбил на лестнице стакан.

– Привет дружинникам, – ухмыльнулся Василий, в знак приветствия подняв над плечом литровую бутылку дешёвого вина.

– От такого слышу – огрызнулся Платон.

– Ну, как хочешь. Имею право в праздник. А насчёт долга не беспокойся, подожду. Ты извини.

– Что – то не припомню за собой долгов.

– Полный стакан водки – и не помнишь? Из – за тебя же разбил. Ты извинишь?

– Ах, это? Считай, что ты его выпил. Так и для здоровья полезнее.

– Как – выпил? – оторопело уставился на него Василий.

– Как, как – теперь разницы никакой. Был стакан – и нету, – нетерпеливо объяснил Платон, пытаясь обойти Василия; тот пятился, но дороги не уступал. – Значит, выпил.

– Ах, ты… Да я сроду капли наземь не пролил, потому что ни один гадёныш не лез, куда не просят. Не вина жалко…

– Ладно, не заговаривайся, не то дождёшься, что я и этот «огнетушитель» разобью.

– Сначала заработай, студент сопливый, а потом уже чужим швыряйся, – зло и трезво сказал Василий, перехватывая бутылку за горлышко.

– Да и сам, смотри, не упади…

Василий шагнул вперёд, и Платон, брезгливо посторонившись, подумал, что лучше бы тот захлебнулся своею злобой и своим вином, лучше растянулся бы здесь, у стены, да так и провалялся, пока не приедут из вытрезвителя; он даже нечаянно представил, как тот, схватившись за грудь, падает на тротуар под звон стекла и как по асфальту растекается красная лужа то ли крови, то ли портвейна. В мозгу Платона это пронеслось мельком, как всегда пролетают случайные мысли между прижившимися и спокойными своими сёстрами; позже, припоминая подробности, он не сумел повторить про себя эту как бы украдкой показанную картинку: в памяти осталось одно только смутное пожелание противнику каких – то неприятностей – искреннее, как видно, пожелание, если оно исполнилось сейчас же. Словно во сне, он хотел закричать – и утратил голос, увидев, как Василий, царапая ногтями грудь, медленно валится лицом вниз на тротуар, на разбившуюся уже бутылку. Из – под тела потёк бурый ручеёк. И сладкий винный запах повис в тяжёлом воздухе. Улица, только что пустая, вдруг наполнилась беспокойным народом, и какие – то люди, откуда ни возьмись, окружили Василия, переворачивали его, сажали, толкая Платона и браня за бездействие; он и в самом деле стоял столбом, пока не сообразил, что отсюда лучше уйти, и не увидел выходящего из трамвая Гошу.

– Что это с Васей? – спросил тот. – День вроде бы неурочный: он выпивает лишь по большим праздникам, да и то на улицу не выходит, а колотит жену без отрыва от очага.