Вадим Фадин – Девочка на шаре (страница 23)
Чародея из Платона не получалось. Пережитые приключения, утратив окраску чуда, более не вызывали интереса, надежды пропали, будни остались буднями, и этого ничто не могло изменить. Кухонные ходики показывали самое обыкновенное время, и не в силах Платона было заставить их идти с другой скоростью или в другую сторону.
Не в силах отвлечься, он сидел без дела, хотя вот – вот могли прийти отец с мачехой, а Платону не хотелось объяснять, куда и с кем он собрался и откуда взялся красный «Москвич», в который он садится с видом хозяина.
Автомобиль празднично блестел на солнце, и Платон подумал: «С чего я вдруг скис? Жизнь прекрасна и удивительна». От одного лишь прикосновения к рулю сладострастное волнение охватило его, и всё постороннее, минуту назад не на шутку тревожившее, сразу отдалилось и утратило силу: ничто, кроме езды, более не было важно – кроме езды и решения начать завтра новую жизнь.
«Наняться санитаром в психовозку – и поступать в медицинский?» – подумал он, но не успел оценить новую версию, как в боковое стекло постучали. Платон открыл дверцу:
– Привет, Гоша!
Они жили в одном дворе, учились в одном классе и вместе служили в армии.
– Твоя?
– Как всегда, дали покататься.
– Не забудь: мы собираемся сегодня попеть под гитару. Минут через сорок вернусь – заходи. Кстати, не подбросишь до Грузинской?
– В одну сторону – да, – согласился Платон, включая зажигание. – Что можно сделать за сорок минут? Будь у меня сорок часов – вот таким сроком я бы распорядился: посадил бы рядом девчонку – только меня и видели.
– С тачкой ты – вольная пташка.
– А надо – чтобы и без тачки. Хочу найти такую работу, чтобы везде побывать.
– Запишись в экспедицию.
– И этот туда же! – в сердцах воскликнул Платон. – Словно сговорились. Экспедиция – удовольствие временное, а мне нужна любовь на всю жизнь. Да и что за кайф – ходить в разнорабочих? Мастером своего дела там, скажем прямо, не станешь.
– Тебе и нужно – временно, не будешь же бродяжить до седых волос. Хочешь, не хочешь, а женишься – и осядешь, как пень. Свобода вообще вещь недолгая.
Высадив соседа на Большой Грузинской, Платон вылез протереть стекло и задумался, глядя вслед Гоше. Больше он не находил, с кем посоветоваться: если Гоша не принял его сомнений всерьёз, то об остальных нечего было и говорить. К тому же Гоша был прав в главном: вечных радостей не бывает; но если это так и если тут бессильно даже сверхъестественное, то оно, сверхъестественное, и вовсе не нужно человеку. В бессилии же его Платон убедился несколько минут назад. Всё, что он мог – это строить воздушные замки; в конце концов, помечтать было не грех: всякому хотелось бы стать волшебником. Однако в реальной жизни существовали, в лучшем случае, только какие – то скучные биополя, от совпадения или сложения которых зависело совсем не многое – нечаянное угадывание мысли или способность почувствовать чужой взгляд в спину. Платон и сам, бывало, ощущал чей – нибудь пристальный взгляд издалека и поэтому верил, будто, напряжённо глядя вслед другому человеку, можно заставить того обернуться или споткнуться.
Гоша споткнулся.
Платон устало прислонился к машине. С него довольно было странных случаев – не хотелось думать о них, чтобы не испортить вечер.
Не проехав и полквартала, он увидел на мостовой поднявшую руку девушку в голубой юбке. Платон хотел было проехать мимо, да нечаянно чуть дольше, чем нужно, задержал на ней взгляд – и затормозил. Девушка шагнула к машине – и вдруг отпрянула, словно испугавшись. Не поняв, что так подействовало на неё, и опасаясь, что она вот – вот передумает, Платон распахнул дверцу.
– Я думала – такси, – извиняющимся тоном сказала она.
– В Одессе говорят: вам нужно ехать или вам нужны шашечки? Садитесь, теперь я без вас не уеду.
Она неуверенно возразила, но ещё не кончила говорить, а уже садилась в машину.
Искать связи между событиями он не умел, да и нужда в этом не появлялась в жизни, и когда случилось нечто, оскорбившее его, то скупые злые мысли, пробудясь, так и не простёрлись дальше признания самого факта, напрасно вызвав тягучее беспокойство. То, что он знал и делал раньше, легко излагалось при помощи самого краткого словаря: взял, скрепил винтом или проволокой, включил, отрезал или сломал без колебаний, коли уж решено; сейчас он испытывал неудобство как раз оттого, что припоминал какое – то своё колебание. Схваченное следовало держать крепко, не отдавая чужакам, – эта и подобные доступные ему истины были незамысловаты и ясны, как действия еды или питья, а в том, что сделалось с ним сегодня, он находил непонятное: секундное, быть может, сомнение в обязанности хранить в руке некий драгоценный предмет и, более того, желание увидеть его падение – и гибель. Он тогда ещё сопротивлялся, смутно ощущая нечто вроде долга перед людьми, сопроводившими его в злополучный подъезд, но собственных сил недостало, и он разжал пальцы. Стакан с водкой мягко скользнул по ним вниз – ещё был миг одуматься и задержать – и с противным треском раскололся на каменной ступени. Брызги и осколки осыпали ногу, но он обратил внимание только на волнующий запах. Именно запах и привёл его в себя, заставив сообразить, что не будь рядом того, кто так нахально нарывался на кулаки, он не лишился бы своей порции. Первым запоздалым порывом было – догнать и уничтожить; но не мог же он состязаться с лифтом.
Какое – то время он ещё надеялся, что товарищи войдут в положение и поделятся оставшимся (ведь он пострадал как – никак за общее дело), но те и не посмотрели на Василия – и были правы; ему ничего не оставалось как уйти. С этой минуты он и мучился непривычным вопросом: почему? Ответ витал где – то рядом, не даваясь в руки и дразня своей про-стотою, отчего разламывалась голова – знакомая боль, которую можно унять одним лишь способом. Однако необходимое зелье пропало зря.
Пришлось вернуться в магазин, и его снова позвали в компанию, но Василий даже не обернулся, словно обиженный предложением, а подошёл без очереди и взял бутылку.
Дочка, отворив дверь, обняла его и, обрадовавшись шоколадке, убежала в комнату. Жена не обняла и не поцеловала – он удивился бы – и сластей не получила; увидев водку, она сначала подняла брови, а затем сдвинула их так, что лицо стало старым и серым, и спросила без улыбки:
– Никак, сегодня пить собрался?
Ударение пришлось на «сегодня».
– Сейчас, – твёрдо заявил Василий. – Думала, до ноябрьских спрячу?
– Не забыл, что завтра – на работу?
– На память не жалуюсь.
– И глотка не дам. Обойдёшься.
– Что, будешь ещё тут командовать? – возмутился он. – Мужик после смены еле ноги таскает: вкалывал с утра до вечера, пришёл голодный, как собака…
– Что ль не кормлю? Иди мойся, чёрт, да садись за стол, трескай.
– И пива дашь.
– Глянь – ка, пронюхал! – изумилась жена. – Чутьё у вас, окаянных… По случаю водки обедали не на кухне, а за полированным столом, в комнате. Жена налила себе половину небольшой рюмки и Василию поставила было такую же, но он потребовал стакан и налил до краёв, сказав непонятное:
– Этот – то не брошу.
К водке была, словно жена готовила нарочно, сельдь с варёной картошкой и луком, и второй стакан прошёл ещё лучше первого, и полдюжины пива исчезли незаметно.
Поев, жена отправилась на кухню мыть посуду, но Василий остановил её:
– Погоди, сядь. Споём.
Поставив посреди комнаты стулья, он усадил рядышком жену и дочь, а сам сел напротив и растянул мехи баяна; у него была ещё и балалайка, но сегодня, он чувствовал, требовался мощный звук. Василий начал, и семья подпевала:
За стеной включили то ли магнитофон, то ли радио, так уж всегда получалось, что соседям хотелось слушать свою музыку как раз когда Василий улучал минутку для пения; он давно привык к этому, но сейчас обидно стало, что они мешают во время такой его тоски. В ответ Василий заиграл громче, уже другую песню. Поперхнувшись дымом папиросы, он пропустил начало куплета, жена, глядя на него, тоже замешкалась, и Стелла одна завела:
Лариса, и стройная, и гибкая, всё же завидовала подруге, меньшей ростом и тоненькой, как подросток; считая свои собственные формы совершенными, она тем не менее хотела быть ещё и такой, как Лина. Сравнивать их было нельзя, как две разнородные величины; ничто в них не было одинаково, и если обе, например, были свободны в движениях, то Лариса осознавала и, возможно, даже когда – то училась этой свободе, а зверушечья раскованность подруги оставалась ей недоступна. Более того, одна из них была хороша, а на другую не оглянулся ещё ни один мужчина; впрочем, пара из двух красавиц образуется редко: природе нужно, чтобы невзрачность несчастливой девушки заставляла переводить взгляд на другое, несравненное лицо – поэтому та из двух, что считает себя привлекательнее, не расстаётся с дурнушкой. Сама о себе Лариса знала, что не красива, по строгим меркам, но эффектна – на неё – то как раз на улице оглядывались, – и Лина с лицом забитого деревенского мальчика вполне годилась ей в спутницы. Были у Ларисы и ещё две такие же влюблённые в неё неприметные подружки, и она и к ним, как к Лине, относилась немного свысока, держа дистанцию, а те, каждая, считали её ближайшей, единственной подругой.