Вадим Фадин – Девочка на шаре (страница 15)

За статуей дело не стало. Их ещё десятки оставались в городе – и каждая лгала. Прообраз представал перед зрителями то хитрым дедушкой, то управдомом, что, собственно, и требовалось в прошедшие времена, и Бабадаеву непросто было придумать нечто, перевёртывающее эти представления – не вкладывать же было в кулак изваянию топор, хотя как раз этот инструмент более прочих подходил к родным российским условиям и даже, выскальзывая из протянутой вперёд руки, напоминал бы о знаменитом предвидении классика, сообразившего, что осуждённые не избегут усекновения голов хотя бы и скрывшись с планеты. Будь Бабадаев космонавтом, ему особенно страшно было бы столкнуться на орбите не с чужим аппаратом, а с колуном; его ужасала картина – окружённое облаком невесомых брызг крови, несущееся в чёрной пустоте орудие мясника.

Статую – небольшую, в человеческий рост – пришлось похитить: Бабадаев, даже имей деньги, не знал законных путей её приобретения;

впрочем, некую сделку всё равно пришлось заключить – такую, что впоследствии никто не понял, отчего это однажды ночью из ворот захудалого заводика выехал трактор с прицепом, в котором покоилось накрытое брезентовой простынёй тело с указующей на звёзды рукою. Очертания таинственного груза вызывали у редких прохожих на удивление одинаковые восклицания: мечта импотента.

Погрузку начали при полной луне, что делало тайное явным, но стоило тронуться в путь, как погода переменилась: небо затянулось тучами и, высасывая из урн мусор, во все стороны подул ветер. Сначала мало кто обращал внимание на медленную, словно похоронная, процессию – малолитражку с синей милицейской мигалкой (купленной на рынке), трактор с прицепленной платформой и дребезжащий суставами подъёмный кран, – но шквалистому ветру удалось откинуть край брезента, и голова палача заблистала, отражая фонари. Первым её заметил недреманный страж порядка. Козырнув изваянию, он осведомился у водителя, что да почём, и, узнав приблизительно, побрёл от нечего делать рядом, не решаясь поправить простыню. Он не сделал этого и позже, при появлении антагонистов – двух бритоголовых пареньков, только что творивших в тени нечто подозрительное то ли с пьяным, то ли с кем. При виде человека в форме они повели себя умно, не бросившись наутёк, а, наоборот, поспешив навстречу и нагло осведомившись, не нужно ли чем помочь; узнав, кого везут, они вмиг посерьёзнели.

Скоро вокруг прицепа собралась порядочная компания – причём таких людей, что редко попадаются заполночь на улице: тут шагали и пенсионер в похоронном костюме с орденскими ленточками, и фотограф с аппаратом без вспышки, и мать с ребёнком на колёсиках, и юный критик общества – единственный, кто оказался здесь если не к месту, то хотя бы ко времени; все, кто встретился, те и пошли, кроме одной скучавшей возле гостиницы проститутки, которую позвали нарочно, но в ответ узнали, что она с этим истуканом рядом и не сядет…

Одобрял ли прежде кто – либо из них казни, осуждал ли хотя бы в душе, не имело значения, оттого что боялись расстрела и те, и другие – настолько, что не решались пинать и дохлого льва; страх вынуждал их наблюдать за церемонией до конца, провожая монумент столь торжественно и скорбно, словно гроб близкого человека. В медленном шествии чувствовалось, при безлюдье и во мраке, что – то мистическое; повези Бабадаев статую днём, не вышло бы ровно никакой демонстрации.

Демонстранты обыкновенно не терпят соперников и с подозрением относятся к зрителям; наши – и в ночи старались заслонить главную фигуру от черных взглядов, при этом не бездействуя и в прочем: старый большевик, например, составлял список попутчиков, надеясь, что они образуют костяк какой – нибудь будущей организации, страж порядка на ходу располагал этот костяк в строй, лишённый освещения фотограф вхолостую смотрел в видоискатель, юный критик сыпал политическими и похабными анекдотами, варвары копили силу и только женщина с коляской в сомнении всё норовила пристать к обочине.

Речи, помимо анекдотов, велись разнообразные, но, как заметил невольно внимавший им из автомобиля Бабадаев, то и дело обращавшиеся к теме былых гонений, причём в такой странной тональности, что постороннему уху могло почудиться их одобрение. Между тем, затеянное Бабадаевым дело должно было бы, по мысли, послужить как раз обратному, и статуе предстояло встать так и в таком месте, чтобы прохожие люди не вспоминали, а сейчас же забывали палача напрочь. Об этом хорошо думалось – и мелочи вырисовывались – в машине, но стоило, наскучив сидеть под синей мигалкой, вылезти и пройтись немного с примкнувшим народом, как намерения тускнели, а свободные соображения словно бы вязли в клею; тогда он начинал беспокоиться за ребёнка в коляске – не надышится ли тот липкой гадости, не наслушается ли ненужного. Мать, видимо, опасалась того же и, отвлекая, всё заводила песенку – колыбельную, бывшую уже не по возрасту, едва ли не оскорбительную для подросшего человечка: «…не ложися на краю: придёт серенький волчок и укусит за бочок».

– Привозят на Новодевичье троих, – продолжал свои истории критик общества, – русского, китайца и англичанина, выгружают из катафалков…

– Вы хотели рассказать о Мавзолее, – напомнил страж.

– Передумал, – вызывающе рассмеялся критик. – Решил, что не все поймут. Там, впрочем, тоже пляшут на могиле – негр, русский и, конечно, еврей. Вам должно быть всё равно, о какой могиле слушать, содержание – то одно – кости да черви. И то сказать, не любо, не слушай, а врать не мешай.

– Врите дальше.

– Да уж перебили. Что – то нынче плохо выходит: говорю одно, а слышится другое.

Бабадаеву слышались шаги Командора и тяжело – звонкое скаканье, и он нервничал, опасаясь, что дед в чёрной паре или страж в фуражке спровоцируют какую – нибудь мерзость – они – то не осеклись бы на полуслове, как понятливый критик, а гнули бы своё, не обращая внимания на расходящиеся круги. К счастью, до места оставалось всего ничего: машины уже свернули с проспекта, и Бабада-еву стало безразличным настроение демонстрантов: через несколько минут тем предстояло, пройдя под акведуком, потерять силу толпы и, значит, влияние на сюжет; он знал, что сколько народу ни пройдёт на ту сторону, там будет безлюдно, однако вышло так, что не прошло нисколько: увидели приготовленный пьедестальчик и сгрудились подле, так что на дальней стороне безлюдно не стало, а осталось. Соответственно и маленькая бабадаевская толпа осталась толпою и затеяла, по природной склонности, митинг. По проекту Бабадаева фигуре следовало восстать перед аркой, указывая через неё рукою на вторую, пока тщательно оберегаемую от обсуждения, часть композиции, но большевик с ленточками, по незнанию усмотрев в такой позе – спиной к народу – нелепость, потребовал повернуть монумент к пустырю – хотя и не проведал ещё о Гайдар – парке. Публика горячо поддержала его (кто ради порядка, кто – для интриги), скандируя: «Ли – цом, ли – цом!» – и Бабадаев спас положение лишь случайно: беспомощно сославшись на утверждённый проект. Кем, чем, когда утверждённый – уточнять не понадобилось, это слово само по себе оказалось волшебным, и люди, уже готовые было к бунту, теперь кинулись помогать.

Назад они, включая нарочно мешкавшего фотографа, уехали на освободившейся платформе – тракторист торопился, – а Бабадаев, оставшись в одиночестве, перешёл на вторую, скрытую за кустом площадку, где из припрятанных загодя заготовок быстро собрал изящное сооружение в виде буквы Г – классическую виселицу. К ней и простёрлась рука палача, который при жизни работал другими орудиями, но теперь либо изменил привычки с возрастом, либо просто указывал нищим последователям путь, более для них экономный.

Светало быстро, и Бабадаев опасался, что его обнаружат раньше времени. К окраске статуи он приступил уже при солнце – мазал её чёрной краскою, чтобы не блестела; виселица же была окрашена ещё накануне, дома. Никто ему не помешал, и, оглядев своё произведение с земли будущего парка, автор увидел, что оно хорошо – не бросается издали в глаза, не докучает вблизи и вместе с тем разумно замыкает пространство, давая понять, что крамольные разглагольствования прекрасны, но всему на свете есть предел. Фигура недвусмысленно приглашала экскурсантов познакомиться с прописным Г, но стоило бы им поддаться, как, по мере приближения, сначала статуя, а затем и буква потерялись бы, не вынеся соперничества с римской громадой. В таинственных кущах терялись бы и прошедшие под аркой ораторы парка, словно не было вовсе на свете ни их, ни города, а существовали только ядовитая речка и кусты, за которыми кто – то кого – то подстерегал.

С лёгкой душой Бабадаев побрёл восвояси.

До открытия парка – с трибунами, кассами тотализатора, пивными и общественными туалетами – оставались ещё месяцы, а пока что утром на пустырь (или заливной луг) пришли жители выгуливать собак. Забредшие за акведук не обратили внимания на новые предметы, но прочие, стоя от нечего делать на пешеходном мостике, углядели вдалеке виселичку с понурым телом Бабадаева.

Похороны меня

Вышло так, что умер я, не дождавшись славы, отчего в день похорон был в смятении, не понимая, сокрушаться ли о прошлом, о будущем ли. С настоящим обстояло проще, из – за его неспособности изменяться, как к нему ни относись; оно, к тому же, изобиловало неожиданными подробностями, которые следовало запомнить, потому что такие вещи случаются раз в жизни.