Вадим Фадин – Девочка на шаре (страница 14)

Один из этих соседей был, несмотря на жару, в берете и в пятнистой форме, якобы военной, но с чем – то вроде свастики на рукаве. Будь такая же нашивка и у Алексея, он бы не боялся никого, теперь же, бесправный, мог только про себя возмущаться преимуществами, какими почему – то пользуются новые фашисты. Если бы это зависело от него, Алексей всякому велел бы носить эмблемы – и уголовникам, и демократам, – чтобы люди добрые без труда понимали, кто есть кто, как в армии. Вообще, армия нравилась ему своим порядком, и он согласился бы служить снова, пообещай ему там деньги и хоть какую – то волю. Кое – кто, он слышал, так и устраивался, но вербовка происходила в неведомых местах, не касаясь Алексея или его знакомых; он даже не знал, где навести справки.

Пока же Алексей жил настолько без знаков отличия, что и сам о себе не знал твёрдо, кто он таков среди прочих; впрочем, он и не задумывался над этим – занятие было не из любимых. Гораздо приятнее, нежели рассуждать, то есть отыскивать по закоулкам и складывать одно с другим нужные слова, ему было представлять себе картинки на тему. Сейчас, например, он с вдохновением нарисовал в уме свой портрет – в спортивном костюме, зелёном с одной жёлтой штаниной и с нашивкой на левом рукаве – на фоне манекенов в окне универмага; картинка получилась такой живой, что Алексей непроизвольно потрогал свою макушку – убедиться, что крышечки откинуты только у кукол. Потом, развив сюжет, он получил ещё одно своё изображение – но в темноте и в засаде. Темнота, правда, получилась неполною, через неё назойливо проступали какие – то светлые глыбы, и когда он догадался напрячься, словно переключая зрение с дальнего на ближнее, то оказалось, что на уровне его глаз, всего в каком – то полуметре, маячат голые женские колени. Ногти на ногах соседки были ярко накрашены, как и у той, из витрины: она украшала себя, приманивая самцов, но наверняка подняла бы истошный крик, вздумай Алексей дотронуться. Так же она закричала бы, если б кто – нибудь сорвал стоп – кран и пассажиры, брошенные друг на друга, затопали бы по чужим ногам, по её ухоженным пальчикам. Алексей знал и ещё один способ остановить поезд, только для этого нужно было находиться не внутри него, а на твёрдой земле: положить на рельсы украденный или взятый взаймы манекен – машинист с ума бы сошёл, увидев за поворотом распростёртое на полотне тело. Сошли бы с ума и следователи, впервые столкнувшиеся со столь странным взломом, после которого и товары, и деньги остались бы на месте, а завмаг хватился бы лишь пустоголового манекена женского пола. Жаль, Алексей не представлял себе, из чего их делают: если лепят, как простые статуи, из глины или гипса, то утащить такое изделие было бы не под силу и двоим. По нему, лучше бы кукла была резиновой, со всеми подробностями, чтобы её вдобавок удалось использовать как настоящую женщину; владельца её, однако, подстерегала бы опасность: приятели, для которых ничего не жалко, стали бы просить куклу напрокат, отчего сам он рисковал бы заразиться, как от живой, да и ревновал бы, видимо, отчаянно.

По тамбуру прошёл шумок, каждый из стоявших над Алексеем слегка переменил положение, и женские коленки тоже аппетитно заколебались. Алексей придумал вскочить с корточек так, чтобы головой как бы невзначай поддеть юбку, но женщина, как нарочно, отступила на полшага, отодвинутая новым действующим лицом в чиненых сандалиях, и Алексей, подняв наконец взгляд, увидел, что она показывает билет контролёру. То же готовились сделать и другие, даже фашист, все трезвые, словно в будни: так поздно оторвались от грядок, что не было времени отдохнуть. Сам Алексей, изрядно хмельной, билета, как всегда, не брал и теперь, лишённый нашивок, оказался слаб перед жалким гипертоником в форменной фуражке. Ничего не оставалось, как уплатить штраф – меньше, чем за проезд в оба конца, но дело было не в деньгах, а в принципе: теперь всякий подумал бы, что он сдался, окружённый врагами – контролёром при исполнении обязанностей, дачниками, полуживой массой занявшими все мыслимые места в вагоне, высокомерными студентами, которых не достал плевок из пересохшего рта, и призраками милиционеров, вынюхивающих пьяных для получения откупа. Даже девушка в витрине была врагом – иначе он не замыслил бы на неё охоту. Все они наверняка ненавидели Алексея: пенсионер в фуражке, ставший его сиюминутным начальником, – как пошлого «зайца», дачники – как не имеющего дачи, как батрака, а не хозяина, женщина с ноготками и коленками – как грязного бродягу, студенты – сами сказали, как кого. В ответ он, справедливости ради, ненавидел их – за обратное. Противники обычно окружали его и на работе: одним следовало платить дань, чтобы не докучали, от других – утаивать часть товара и выручки, третьих – обсчитывать. Окружённому неприятелем, Алексею приходилось охотиться в одиночку. Ни в одном деле он не знал союзников – и тоска была неимоверная, – но лихорадочно старался обзавестись хотя бы завалящими, понимая, что одинокий волк напугает лишь одинокого, а стая страшна и толпе.

Никто не увидел в нем волка, он так и пошёл по улице не узнанным, словно тротуары кишели не людьми, отличающими себе не подобных по малейшим особенностям лиц, а манекенами. Чтобы эти чужаки поняли наконец его суть, не обойтись было без насилия – руки чесались ударить кого – нибудь встречного в живот или открыть у него крышечку: вот когда одни люди сразу стали бы зверьми, другие – людьми, а их копии вернулись бы за стекла магазинов. Пока же – он изумился этому открытию – в пространствах столичных витрин ему не попадалось наряженной куклы в натуральную величину, ей просто не нашлось бы места среди разбросанных товаров. Москва явно отставала от собственного пригорода.

Навстречу, глядя мимо, прогарцевала рослая девица на высоченных каблуках. Алексей не существовал для неё ни как волк, ни как дворняжка, ни как предмет обстановки; такое отношение немыслимо было со стороны мужчин, и Алексей вдруг понял, в ком заключено зло мира, бессмертное, как Кощей. Перед злом приходилось отступать – и в то же время дозволялось обладать им, не видя причины особенно выделять отдельных его носителей: в темноте все различия исчезали.

Между тем, путешествие закончилось, пусть и с задержкой из – за того, что дверь долго не открывали – быть может, по ту сторону не слышали звонка. Когда же он ударил ногой и отсрочка истекла, то увидел перед собою жену – в фартуке, потную и с ножом – секачом в руке.

– Явился, – презрительно бросила она. – Где тебя носило два дня?

– По морям, по волнам, – без улыбки, нагло ответил Алексей.

– Он ещё шутит! Я – то думала, на брюхе приползёт, а он – волком смотрит!

– Нормально смотрю, – остывая, пожал он плечами. – А где был – да нанялся в субботу убирать витрину, заработался, обо мне забыли и заперли на ночь. Хорошо ещё, удалось перебраться в винный отдел.

– У неё и заночевал, – поняла жена.

Алексей задумался, пытаясь вспомнить, отчего и в самом деле не остался ночевать в витрине.

Эффект отсутствия

Ожидание реформ побуждало заняться и собственным делом, и он долго носился с планом открытия в славянской столице Гайдар – парка по образу и подобию лондонского – вовсе не ради того, чтобы высказывать там свои мысли, а лишь полагая, что хорошо бы дать такую возможность другим. Власти не могли бы помешать этому в наше замечательное всякими попустительствами время; мешали только законы природы. Как известно, публика в Лондоне имеет обыкновение слушать речи, возлежа на хорошей травке, и ещё лучше известно, что для доведения травки до нужной кондиции её надобно стричь в течение трёхсот лет – на это, понятно, не хватит никакой жизни (её, впрочем, не хватает ни на что, особенно при вечных на оную поползновениях).

При нашей бедности достало бы не то что газона, а хотя бы невытоп-танного пустыря, но ведь и того, по определению, не могло сыскаться в Москве, и Бабадаев уже был готов махнуть рукой на свою выдумку, когда вдруг, заехав в малознакомый район, увидел из автобуса невероятный пейзаж, какой, он подумал, нормальному человеку может только присниться под пятницу. Этот странный, а в будущем лунном освещении, видимо, и жутковатый вид произвёл на него такое впечатление, что прежний замысел устройства говорильни немедленно смешался с новым, пока ещё смутным, но и неистребимым.

Перед ним в необоснованном разрыве между кварталами лежал сдобренный убогой речкой огромный кусок пустой земли – очевидно, как неуверенно определил наш городской житель, заливной луг. Задним планом служил акведук, сработанный ещё рабами Рима (кем же ещё?) и настолько соблазнительный для съёмок, что никогда не попадал в кадр, даром, что неподалёку располагались и большая студия, и даже институт, где обучались режиссёры и операторы кино.

Путь по солнцепёку до римского водопровода оказался не таким коротким, как показалось с дороги, и Бабадаев, разомлев, едва не решился искупаться в речке; к счастью, встречный мужчина, удержавший от того же шага свою собаку, образумил и его. «Вся шерсть вылезет», – объяснил тот, и Бабадаев – внял. Вода, между тем, выглядела вполне чистой, позволяя в подробностях видеть хранящиеся на дне детали машин, железные койки, куски кладбищенских оград и мотки проволоки – всё ж не колючей. Наивная тропинка уводила вдоль берега под мрачную арку и затем в кусты, за какими в темноте пристало бы затаиваться злоумышленникам. Бабадаеву вспомнился старый фильм, в первых кадрах которого человек шёл в тумане, ночью, по зловещему болоту, между торчащих коряг и голых извилистых стволов, и опытные зрители ждали, что его вот – вот убьют, но (именно так) проходила томительная минута – и его убивали. Потом там же шёл второй, и всем казалось, что уж этого – то убьют точно; но застреливали и его, и похоже было, что ни один актёр так и не доживёт до начала действия. Вот и сейчас Бабадаев предчувствовал, что очередной герой, пройдя тропинкой, исчезнет навсегда. Чтобы подтвердить или опровергнуть это, неизвестная девушка, обдав французским ветерком, удалилась за акведук, не удостоившись нападения, но Бабадаев, глядевший вслед не мигая, лишь умом понимал, что видит её сию секунду, но не мог отделаться от ощущения, что её там, за аркой, вовсе нет, что зримое – обман и лишь отсутствие – правда. Он внезапно понял, что в этом месте ему следует поставить статую знаменитого палача, неожиданную для тех, кто, наслушавшись вольных речей, вздумал бы расслабиться на лоне природы. Он и сам толком не объяснил бы своей затеи; просто для Гайдар – парка до сих пор не нашлось не только лучшего, но и никакого места, а скульптура палача сама по себе так и просилась встать возле мрачного пролёта, за которым так трудно воспринималось всё живое.