Вадим Фадин – Девочка на шаре (страница 13)

– Здесь выбора нет, так что ступайте, ступайте. Это всё же казённое помещение. Ничего хорошего вы тут не высидите.

Уязвлённый, Лобунин подумал, что мысль о месте встречи со своей собакой пришла ему в голову неспроста, и следует приготовиться ко всякому; но он слабо верил в такую скорость развития событий, чтобы ему в один приём перенестись на небеса – да ещё и неизвестно, на небеса ли.

– Хорошо, – наконец согласился он, с неохотой поднимаясь и прикидывая, нельзя ли попросить девушку обслужить его в кредит. – Чтобы подвести черту, не стоило из одного опустившегося города бежать в другой. Здесь, вижу, всё идёт, как у нас, а мы – то в простоте своей представляли, будто местные жители едва ли не ходят вниз головой, как в Австралии.

– Главное, пережить первую ночь.

Но именно она и страшила Лобунина, вообразившего, будто забежал слишком далеко на север и ночь протянется полгода; с другой стороны, все эти долгие шесть месяцев он был бы в безопасности.

– Первая ночь – это звучит…

– Сейчас светает рано, – сказала девушка, откидываясь на спинку стула и так вильнув при этом всем телом, что Лобунин на секунду усомнился в назначении её лиловой чешуйки. – Вы понимаете, что я имею в виду? И всё равно, ни одна собака вас не найдёт.

«В том – то и беда, – едва не сказал вслух Лобунин. – Он же маленький и не может без меня. Однако нужно взять себя в руки: ещё немного, и я стал бы исповедоваться перед проституткой».

Он снова, назло ей, уселся – на край стола. В этот момент погас свет.

– Посидите спокойно, – вздохнув, велела она, угадав его намерения, – не то поколотите чашки.

Слышно было, как она шарит на полке. Потом чиркнула спичка.

– Это часто бывает, – объяснила она, ставя на стол свечу. – Отсыревают провода.

– Как бы тут не заплесневеть. Да, послушайте, а как же колокола? Их что, совсем не слыхать в окрестности? Из – под воды?

– Говорю же, светает рано, – уже не скрывая раздражения, ответила она. – Вы прямо как младенец. И деньги вам дадут завтра, а не через полгода.

– Да к чему тут… – раздражился и он. – Мне другое интересно: вечером – то, вечером случается, наверно, что народ не успевает разойтись из церкви? Так и молятся до утра? И людям ни поспать, ни присесть, и Господь обманывается их рвением?

– Вовсе даже и не Он может услышать молитву: никогда не знаешь, кто стоит рядом.

– И верно, мне боязно было бы молиться здесь… на людях.

«На русалках», – едва не сказал он.

– Вот и мне с ними совсем непросто, – согласилась девушка, испытующе глядя в глаза Лобунину. – Возьмите – ка вторую свечку.

Зыбкий огонёк в его руке не мог осветить углы, где теперь мерещилось самое неожиданное, и обратная дорога показалась Лобунину такой долгой, что он подумал, не заблудился ли. «Это тебе не крестный ход на Пасху», – сказал он себе, понимая, что никогда больше не пройдёт в полночь вокруг храма – если только безрассудно не вернётся к своему другу, возможно, ещё не поверившему в предательство хозяина; он уже не видел разницы в итоге – медленно пропадать поодиночке или неизбежно и самым странным образом скоро сгинуть вместе.

Комната приюта показалась Лобунину вполне уютной при свете свечи; тут в углах тоже скрывалось неожиданное, но такое, что живёт близ любого домашнего очага, не давая обитателям почувствовать себя одинокими. Глядя на живой огонёк, Лобунин не понимал человека, придумавшего электричество.

Девушка в витрине

В городах украшение витрин как действо занимает мало кого из торопящегося мимо народа; иное дело, если зеркальные плоскости, за которыми кто – то раскладывает подарки, сверкнут на фоне кудрявого сельского пейзажа – здесь остановится едва ли не любой прохожий, неважно, местный ли или из заезжих горожан. Так и один наш, наречённый будто бы Алексеем, случайный знакомец, успевший за сутки, проведённые на даче приятеля, приучить зрение к простым, в общем, предметам – сараям, лопатам, собакам и ботве, – задержал шаг перед внезапным после глухих заборов и зелёных канав окном универмага, а затем и вовсе застыл, когда там пошевелился манекен. Только постепенно обретя дар речи, Алексей ткнул в стекло пальцем и восхищённо воскликнул: «Тю! Как живая!» Босая девушка в джинсовом комбинезоне не отозвалась, хотя и в самом деле была живою, в отличие от двух соседок, вполне человекообразных, но по чьему – то изощрённому умыслу лишённых довольно важных принадлежностей, а именно – темечек; впечатление получалось такое, будто кто – то черпал компот, да потом забыл про крышки. Девушка выглядела прехорошенькой, и первым побуждением Алексея было подойти к ней с той стороны, из магазина, завести разговор, а там уже посмотреть, что из этого выйдет, но он вовремя сообразил, что для предполагаемых упражнений следует чувствовать себя в форме, его же сейчас смущала вечерняя нетвёрдость походки, а ещё более – рабочая, испачканная землёй и цементом одежда. Что ж, сегодня жизнь не кончалась: знакомый, которому он помогал давеча по хозяйству, звал приезжать и ещё, теперь уже просто в гости, и эту новую поездку Алексей как раз бы и мог использовать для того, чтобы завести приятное знакомство. Он не опасался снова принять девушку за манекен, хотя и не мог бы ответить, чем различаются их устройства, не снимается ли крышечка и у этой красотки – нельзя ли и у неё разжиться клубничным взваром. Окажись так, он не нашёл бы в самой придумке ничего диковинного, лишь поинтересовался бы способом исполнения; для этого стоило завтра зайти в больницу, поспрашивать, как они добиваются, чтобы вышло аккуратно – пилят или рубят? Если последнее – он знал добрый инструмент: тяжёлый нож с прямоугольным лезвием шириной с ладонь, секач.

Пока же, взглянув на часы, он увидел, что магазин вот – вот закроется и есть смысл подождать выхода продавщицы – нет, не пристать по дороге, это был бы провал, в таком – то виде, а, проследив, узнать, где она живёт, далеко ли от станции, и если далеко, то ничего потом и не затевать.

Девушка, между тем, задержалась за стеклом ещё и после звонка, перекладывая в витрине вещички и пристраивая на пустые головы уборы. Чтобы напрасно не мозолить глаза, Алексей отошёл подальше, за большой куст сирени; наблюдая оттуда незаметно, он заодно справил нужду. Задержка вышла ему на руку: прочие продавщицы, конечно же, спешили разбежаться пораньше, и у этой могло не найтись попутчиц; так оно и получилось.

Слежка оказалась делом нелёгким из – за того, что другого народу не попадалось на улицах, чтобы ему спрятаться за спинами, и Алексей был как на ладони; на всякий случай ему пришлось отстать так, что пропадало всё удовольствие. В конце концов, как и следовало ожидать, он её потерял – завернув за очередной угол, только и увидел, что сходящиеся в необитаемой перспективе линии заборов. Готовый к этому, он всё же обозлился, и не столько из – за самой потери (пусть не дом, но квартал, где она живёт, Алексей узнал), сколько оттого, что на всём пути не нашёл подходящего места для будущей засады.

Уходя восвояси, Алексей вновь достиг универмага на удивление скоро; это его утешило, словно уменьшив долг продавщицы перед ним, – выходило, что он забрался не в такую уж даль. Обезлюдевшая витрина выглядела диковато, и Алексея позабавили канотье на манекенах, не способные ввести его в заблуждение; определив для себя эту маскировку как обман трудящихся, он решил, что не только третья, неподдельная девичья фигурка здесь была – и была бы – весьма кстати, но и четвертая, мужская: он сам должен был войти в застеклённое пространство и прямо там стащить с девушки комбинезон вместе с трусиками; зеваки лопнули бы от зависти.

«Когда я вернусь, – предвкушая небывалое, пропел Алексей, – когда я вернусь…»

Пока что он возвращался – домой. Дачники тянулись в город, до отказа набив электрички. Не став протискиваться в вагон, Алексей расположился в тамбуре, сев на корточки; его забавляло, что другие пассажиры, тоже уставшие, упорно остаются на ногах. Но и ему самому едва не пришлось подняться, когда на следующей остановке вошли два не то студента, не то еврея; мало того, что они наткнулись на Алексея, так один из них вздумал ему же и выговорить: «Ты что, гадить, что ли, сел? Гадят у нас в сортире, в крайнем случае – в кустах», – на что второй отозвался, объясняя: «Смотри, здесь ясна тенденция: сегодня они сели на корточки – завтра пойдут на четвереньках. Если не вмешаться, послезавтра они вернутся на деревья». Алексей так и не смог решить, обидно ли для него сказанное; наверно, следовало бы потрясти за ворот того, кто ближе, да лень было подниматься. Его не воодушевило даже воспоминание о вчерашнем фильме с артистом Михалковым – «Уставшее солнце», кажется, – который от нечего делать пришлось смотреть у приятеля по телику и который понравился только презрением, с каким там вывели всю эту обрыдлую интеллигенцию. «Вот ведь и кино о них снимают, о шахматистах паршивых, – удивлённо подумал он теперь, – а всё, как с гуся вода».

Возможно, он и затеял бы сейчас возню, но подле стояли крепкие мужички, пусть и свои на вид, но вполне способные, сгоряча не разобравшись, его же и зацепить как зачинщика. Поэтому Алексей только плюнул вослед и, поёрзав, устроился поудобнее.