Вадим Бочков – Те, кого не дождались (страница 2)

Артём не отвечает.

Костя исчезает.

Сверху снова дождь. Он идёт ровно, как и шёл. Артём лежит в воронке, смотрит в серое небо. Нога пульсирует. Жгут жжёт. В голове звон становится тише, но не уходит совсем.

Он думает о Лене. О том, что последнее сообщение, которое она получила, было «У нас всё нормально». Неправда. Она узнает, что это неправда. Может быть, уже знает.

Он достаёт телефон. На экране – две серые галочки. Не доставлено.

Он пишет: «Я жив».

Не отправляется.

Пишет ещё раз: «Жди».

Не отправляется.

Он убирает телефон. Закрывает глаза. Дождь капает на лицо, и это единственное, что он чувствует, кроме боли. Он сосредотачивается на каплях. Считает их. Одна. Другая. Третья.

Боль становится далёкой.

Он не знает, это сон или обморок. Но где-то на границе он видит дом. Не свой – тот, где он вырос. Дом матери. Сосна у калитки. Он маленький, сидит на крыльце, ждёт отца. Отец не приходит. Он ушёл, когда Артёму было семь. И не вернулся.

Артём открывает глаза. Дождь всё идёт.

– Я вернусь, – говорит он в небо.

Сослуживцы уходят, считая его погибшим

Он не помнит, как прошёл час или два. Время становится вязким, как глина. Он то проваливается в темноту, то выныривает обратно. Каждый раз, когда выныривает, проверяет: нога есть? Есть. Жгут на месте? На месте. Телефон в кармане? Тёплый, под бронежилетом.

Дождь кончился. Небо стало светлее, но не чище – серое, плотное. Артём слышит шаги. Не один человек. Несколько. Он хочет крикнуть, но голоса уже близко, и он узнаёт их. Свои.

– …восьмой, на связи никого. – Голос старшины. Низкий, с одышкой. – Командир сказал отходить. Всем.

– А Копейка? – Это молодой, Сашка, которого они подобрали две недели назад. Копейка – позывной Кости.

– Копейки нет. Может, вышел. Может…

– Там воронка, смотри.

Артём слышит, как они подходят к краю. Он открывает глаза. Над ним – силуэты. Три. Старшина, Сашка, ещё один – кажется, Рома. У них лица серые, грязные. Старшина смотрит вниз. Его взгляд скользит по Артёму, задерживается на ноге, на луже крови, которую разбавил дождь.

– Техник? – Старшина спускается на корточки, трогает его за плечо. – Живой?

Артём хочет сказать «живой», но язык не слушается. Он только моргает.

– Нога, – говорит старшина. Не спрашивает, констатирует. Он смотрит на жгут, трогает его. – Правильно наложен. Кто?

– Копейка, – выдыхает Артём.

Старшина молчит. Он оглядывается на тех, кто наверху.

– Нести сможем? – спрашивает Сашка.

– Три километра до своих. – Старшина смотрит на небо, потом на лес. – Если пойдём с ним – не выйдем. Там, – он кивает в сторону леса, – они уже заходят.

– Не можем же… – Сашка не договаривает.

– Можем. – Голос старшины жёсткий. – Приказ: отходить всем, кто может идти.

Артём слышит это. Слышит и понимает. Он не злится. Странное спокойствие приходит, когда понимаешь, что всё уже решилось за тебя. Он смотрит на старшину. Тот отводит взгляд.

– Жгут держится, – говорит старшина. – Если кровотечения нет, продержится долго. Могут подобрать. Местные тут ходят. Или наши вернутся.

Он встаёт. Артём видит его сапоги – разбитые, в грязи. Потом старшина снимает с себя флягу, оставляет рядом. Кладёт две сухпайковые пайки.

– Жди, Техник, – говорит старшина. – Не двигайся. Слышишь?

Артём кивает. Он знает, что это не приказ. Это прощание.

Старшина выбирается из воронки. Сверху слышен его голос:

– Выходим. Колонной по одному. Сашка, ты замыкающий.

– А если он… – Сашка не договаривает.

– Если что – потом вернёмся. Живым – вернёмся.

Артём слышит, как они уходят. Шаги удаляются, тонут в сырой земле. Потом тишина. Он один.

Он смотрит вверх. Края воронки – глинистые, с корнями. Небо низкое. Где-то далеко снова ухает техника, но теперь это неважно. Он не может встать, не может ползти. Может только лежать и ждать.

Достаёт телефон. Экран запотевший. Две серые галочки. Всё так же.

Он пишет: «Прости».

Не отправляется.

Телефон выключается сам – сел аккумулятор. Артём сжимает его в руке, потом убирает обратно под бронежилет. Закрывает глаза.

Боль в ноге меняется – становится тупой, пульсирующей. Он чувствует, как холод поднимается от земли, забирается под одежду. Дрожь начинается с пальцев ног – той, здоровой, – и идёт вверх. Он не может её остановить.

Он думает о том, что будет дальше. Если не придут – замёрзнет. Или кровотечение начнётся снова. Или придут чужие. Мысли путаются, перебивают друг друга. Он пытается удержаться за что-то одно. За Лену. За Вику. За дом. Но образы расплываются, теряют краски.

Он снова проваливается. На этот раз темнота приходит не болью, а мягкостью. Ему кажется, что он плывёт. Тепло. Вокруг вода, но не холодная, а парная, как в бане. Он не видит берега, но знает, что надо плыть. Надо.

– Не спи.

Голос чужой. Не Кости, не старшины. Артём открывает глаза. Над ним – мужчина в гражданском. Лицо старое, морщинистое, в щетине. Шапка-ушанка сбита набок. Рядом женщина – она держит какой-то ящик, инструменты.

– Ты наш? – спрашивает мужчина. – Наш, свои?

Артём не понимает. Он смотрит на них, пытается сообразить, где он, кто они.

– Свои, – выдыхает он. Или ему кажется, что выдыхает. Губы не слушаются.

Мужчина оглядывается по сторонам. Женщина опускается на колени, смотрит на ногу. Она что-то говорит быстро, испуганно. Артём не разбирает слов.

– Тихо, – говорит мужчина. – Тихо. Мы тебя вытащим.

Они берут его под руки. Боль возвращается, но теперь она где-то далеко. Он слышит, как они переговариваются, как женщина плачет. Потом его куда-то тащат. Он не знает, куда. Не знает, зачем.

Перед тем как потерять сознание окончательно, он успевает подумать: «Я жив. Я сказал, что вернусь».

Потом ничего.

Лес молчит. Воронка, где лежал Артём, заполняется водой. Дождь прошёл, но вода продолжает сочиться из стенок, собирается на дне. Фляга, которую оставил старшина, наполовину ушла в грязь. Сухпайки намокли, расползлись.

Сверху, на краю воронки, остались следы – сапоги, потом ещё чьи-то, ботинки. И длинная полоса от волочения. Она уходит в лес, теряется в кустах.

Через час к воронке подходит собака – худая, без ошейника. Она обнюхивает край, спускается вниз. Слизывает кровь с глины. Потом выбирается и уходит.

Никто не возвращается.

В трёх километрах, на позициях, старшина докладывает по рации:

– Восьмой, седьмой отошли. Потерь нет. Двое пропали без вести: Копейка и Техник.