Вадим Бочков – Соль памяти (страница 7)

Они станут правдой.

ЧАСТЬ 1. КОЛЛАПС

Глава 1 – Тишина перед бурей

Город-призрак

Город пах гнилью. Не мясом – мясо гниёт быстрее, и запах его резкий, сладковатый, он бьёт в нос, и через день-два от него уже не воротит. Здесь пахло чем-то другим. Бумагой, которая отсырела и разлагается на складах. Древесиной, которую пропитали антисептиками, и антисептики выветрились, и дерево гниёт изнутри. Пластиком, который не гниёт, но плавится на солнце и покрывается трещинами, и в трещины забивается пыль, и пыль пахнет так, как будто она живая.

Артём шёл по проспекту, который когда-то назывался Ленина. Теперь названия не было. Таблички сорвали ещё в первую неделю беспорядков, кто-то хотел переименовать, кто-то просто искал металл. Название осталось только в памяти, но память была ненадёжной, и он уже не был уверен, что это был именно Ленина, а не, скажем, Октябрьский или Советский. Все проспекты были одинаковыми, когда на них нет машин, нет людей, нет света.

Ноги болели. Он шёл уже час, от дома, который стоял на окраине, до центра, где, по слухам, ещё оставалась аптека. По слухам. Слухи были главной валютой в городе, потому что они ничего не стоили, но могли спасти жизнь. Кто-то сказал, что в аптеке на пересечении Ленина и Гагарина есть лекарства. Кто-то слышал, что её не разграбили, потому что туда никто не смог войти – дверь была бронированная, и сигнализация работала на автономном питании. Кто-то видел, как оттуда выходили люди с коробками. Артём не знал, кому верить. Он верил только тому, что у матери кончились таблетки, и без них она умрёт.

Она умирала не быстро. Это было хуже, чем быстро. Быстро – это когда падаешь, и всё кончается, и ты даже не успеваешь понять, что произошло. А она умирала медленно, каждый день, по чуть-чуть. Сердце. Старое, изношенное, которое работало шестьдесят семь лет и решило, что хватит. Врач, который приходил к ней ещё в сентябре, сказал, что нужны лекарства, что без них отёк лёгких, что сердце не справляется, что нужно лежать, не двигаться, пить таблетки три раза в день.

Таблетки кончились три дня назад. Три дня Артём искал, где достать новые. Обходил аптеки – все были разбиты, пусты, с выломанными дверями и разбитыми витринами. Ходил в больницу – там не было ни врачей, ни лекарств, ни даже окон, потому что окна повыбивали, чтобы было чем топить. Пытался найти в частных домах, стучался к тем, кто ещё оставался в районе. Кто-то давал старые рецепты, просроченные, которые не помогали, но мать пила их, потому что верила, что если пить, то станет легче.

Не становилось.

Он пересёк перекрёсток. Здесь когда-то был светофор, теперь он висел на проводах, разбитый, с выбитыми стёклами, и ветер раскачивал его, и пластик скрипел, как старая качель. Под ногами хрустело стекло. Осколки были везде – от витрин, от фар, от окон, от бутылок, которые кто-то разбил, чтобы достать последние капли. Он шёл по стеклу, и оно вдавливалось в подошву, и он чувствовал его сквозь тонкую резину, но не останавливался.

Аптека была на углу. Здание сохранилось лучше других – стены целые, дверь металлическая, на роллетах, и роллеты опущены. Но кто-то уже пытался войти: роллеты были погнуты в одном месте, и между ними и стеной образовалась щель, в которую мог пролезть человек. Артём подошёл, засунул руку в щель, нащупал край. Металл был холодным, острым, и он порезал ладонь, но не почувствовал боли – только тепло, которое потекло по пальцам.

Он потянул. Роллеты не поддавались. Тогда он упёрся ногой в стену, рванул обеими руками, и металл заскрежетал, подался, и щель стала шире. Ещё рывок – и роллеты поднялись на полметра, открывая проход.

Он опустился на колени, заглянул внутрь. В аптеке было темно. Только свет с улицы падал на пол, выхватывая куски разбитой плитки, перевёрнутые стеллажи, бумажки, которые кружились на сквозняке. Он влез внутрь, оцарапав спину о край роллеты, и оказался в темноте.

Темнота была плотной, как вода. Он постоял, привыкая, пока глаза не начали различать силуэты. Стеллажи были пусты. Не просто пусты – вычищены, как будто кто-то прошёлся по ним с пылесосом и собрал всё, что можно было собрать. На полу валялись коробки, пустые, раздавленные, с оторванными крышками. Он поднял одну, понюхал. Пахло лекарствами – тем специфическим запахом, который бывает в больницах, чистотой и смертью одновременно.

Он пошёл вдоль стены, нащупывая рукой полки. Ничего. Только пустота, только холодный пластик и стекло, которое крошилось под пальцами. Он уже хотел выходить, когда нога наступила на что-то твёрдое, и он нагнулся, поднял. Маленькая коробочка, целая, закатившаяся под стеллаж. Он поднёс её к свету из щели, прочитал название. Те самые. Те, что нужны матери. Одна упаковка. Двадцать таблеток. Если пить по одной в день – хватит на три недели.

Он засунул коробку в карман, прижал рукой, как будто боялся, что она исчезнет. Потом обыскал аптеку ещё раз, методично, шаря руками по углам, за стеллажами, под стойкой. Нашёл ещё две коробки – другие, не те, но тоже лекарства, которые могли пригодиться. И бинты, старые, пожелтевшие, но стерильные. Всё это он сложил в рюкзак, застегнул, проверил, чтобы ничего не гремело.

Он уже был у выхода, когда услышал шаги.

Шаги были снаружи, на улице. Кто-то шёл по стеклу, и хруст был медленным, размеренным, не как у человека, который спешит, а как у того, кто ищет. Артём замер. Присел, выглянул в щель между роллетами и стеной.

Двое. Мужчины. В грязных куртках, с палками в руках, с рюкзаками за спиной. Они шли вдоль домов, заглядывали в окна, переговаривались, но слов было не разобрать. Один остановился напротив аптеки, посмотрел на погнутые роллеты, на щель, из которой только что вылез Артём.

– Здесь были, – сказал он. Голос был хриплым, надтреснутым, как у человека, который много курил или много кричал.

– И что? – сказал второй. – Всё уже вынесли.

– Может, не всё.

Они подошли к роллетам. Артём отступил вглубь, прижался к стене. Сердце билось громко, и ему казалось, что они слышат этот стук, что он разносится по всей аптеке, по всей улице, по всему городу.

Первый мужчина опустился на колени, заглянул внутрь. Его лицо было в тени, но Артём видел глаза – маленькие, быстрые, которые шарили по темноте. Он смотрел прямо на Артёма, и Артём знал, что если тот увидит его, то всё – они залезут внутрь, отнимут лекарства, может, изобьют, может, убьют. Он видел таких раньше. В первые дни они были просто людьми, которые искали еду. Потом стали людьми, которые отнимали еду у других. Потом стали теми, кто отнимал всё, что можно отнять, и не спрашивал, зачем это нужно.

Мужчина отодвинулся.

– Пусто, – сказал он. – Там даже стеллажи сломали.

– Может, залезем? – спросил второй.

– На хрена? Там нет ничего.

Он встал, отряхнул колени. Отошёл от аптеки, и второй пошёл за ним, и шаги их стихли, и хруст стекла затих, и снова стало тихо.

Артём стоял у стены, прижавшись спиной к холодной плитке, и ждал. Ждал, пока сердце перестанет колотиться, пока дыхание выровняется, пока руки перестанут дрожать. Потом, медленно, на четвереньках, подполз к выходу, выглянул. Улица была пуста. Только ветер гнал по асфальту мусор, бумажки, пыль.

Он вылез из аптеки, встал. Колени дрожали, и он постоял, опираясь рукой о стену, пока дрожь не прошла. Потом поправил рюкзак, проверил, на месте ли коробка с таблетками. Она была в кармане, тёплая от тела.

Он пошёл обратно.

Дорога назад была длиннее. Или казалась длиннее. Он шёл по тем же улицам, мимо тех же разбитых витрин, тех же брошенных машин, тех же домов с чёрными провалами окон. Но теперь он смотрел на них иначе. Не как на декорации, через которые нужно пройти, чтобы добраться до цели. А как на место, где кто-то живёт, или жил, или умрёт сегодня, или уже умер. За каждым окном была чья-то жизнь, и теперь этих жизней не было, или они были, но другие, не такие, как раньше.

Он свернул в свой переулок. Здесь было тише. Дома стояли ближе друг к другу, и между ними было темно, и только кое-где из окон пробивался свет – свечи, керосиновые лампы, что-то, что горело и давало тепло. Он подошёл к своему подъезду. Дверь была открыта – замок сломали ещё в первые дни, и никто не чинил. Внутри было темно, и он пошёл по лестнице, держась за перила, считая ступеньки. Третий этаж. Квартира тринадцать.

Он открыл дверь своим ключом – замок ещё работал, и он берег его, потому что знал, что если замок сломают, то чинить будет нечем. Вошёл в коридор. В квартире пахло лекарствами, старым телом, и ещё чем-то сладковатым, что появлялось, когда мать долго не вставала с постели.

– Мам, – позвал он. – Я вернулся.

Тишина. Потом шорох, и голос – слабый, далёкий, как из другой комнаты, хотя комната была рядом.

– Ты?

Он прошёл в спальню. Мать лежала на кровати, укрытая двумя одеялами, и лицо её было белым, как простыня. Глаза закрыты, и только веки двигались, быстро, мелко, как у спящего, который видит сон.

– Я принёс лекарства, – сказал он. – Те самые. Нашёл.

Она открыла глаза. Посмотрела на него. Взгляд был мутным, и он не был уверен, что она его видит.

– Воды дай, – сказала она.

Он пошёл на кухню, налил воды из бутылки – той, что осталась от последней доставки, когда ещё давали воду. Вода была мутной, с привкусом хлора, и он держал кружку в руках, пока осадок не осел на дно. Потом вернулся, помог матери приподняться, поднёс кружку к губам.