Вадим Бочков – Соль памяти (страница 6)

– Файл будет через пять минут, – сказал голос. – Готовьтесь.

Связь оборвалась. Дмитрий сидел в тишине, и тишина была плотной, как вата. Потом он встал, подошёл к стойке с оборудованием, проверил кабели. Руки дрожали – от холода, от усталости, от того, что кто-то всё ещё верил, что его голос может что-то изменить.

Через семь минут пришёл файл. Не через пять – через семь. Дмитрий принял его, сохранил на носитель, проверил. Видео было чёрно-белым, низкого качества, с плавающей рябью. На экране монитора появилась женщина. Она сидела за столом, в тёмном костюме, и смотрела прямо в камеру. Лицо её было уставшим, без макияжа, и волосы собраны в узел на затылке. Она была похожа на учительницу, которая готовится объявить результаты экзамена, и знает, что эти результаты плохие.

Дмитрий нажал запись. Монитор засветился, и женщина начала говорить.

– Граждане России, – сказала она. – Обращается к вам правительство Российской Федерации.

Она говорила медленно, делая паузы между словами, как будто каждое следующее давалось ей с трудом.

– Мы находимся в ситуации, для которой в русском языке нет точного определения. Катастрофа. Крах. Гибель. Эти слова слишком маленькие, чтобы вместить то, что произошло.

Дмитрий смотрел на экран. Он не слышал этих слов – он знал их, чувствовал их, жил ими последние месяцы. Но когда женщина произносила их, они становились другими – официальными, холодными, как приговор.

– Системы жизнеобеспечения страны прекратили функционировать. Энергетика, транспорт, связь, водоснабжение, здравоохранение – всё, что составляло основу нашего существования, разрушено. Причины этого процесса нам известны. Мы не можем их изменить. Мы не можем их остановить.

Она замолчала. Посмотрела в сторону, туда, где, возможно, стояли люди, которые дали ей текст. Потом снова повернулась к камере.

– В течение последних шестидесяти дней правительство пыталось сохранить управление страной. Сегодня мы вынуждены констатировать, что это невозможно. Запасы продовольствия, топлива, медикаментов исчерпаны. Эпидемии, охватившие все регионы, не поддаются контролю. Смертность превышает все прогнозируемые показатели.

Она говорила, и Дмитрий смотрел на её губы, на то, как они двигаются, и думал о том, что она, наверное, тоже замёрзла, что в студии, где записывали это обращение, тоже нет отопления, и костюм на ней тонкий, и она дрожит, но не показывает этого.

– В этой связи правительство Российской Федерации объявляет о своей отставке. Полномочия передаются местным органам власти. В случае отсутствия местных органов власти – гражданам, способным организовать самоуправление.

Она снова замолчала. Дольше, чем в первый раз. Её руки лежали на столе, и Дмитрий заметил, что она сжимает их так сильно, что побелели костяшки.

– Мы не можем дать вам инструкций, потому что инструкций не существует. Мы не можем дать вам обещаний, потому что мы не знаем, что будет. Единственное, что мы можем сделать – это сказать правду. Всю правду.

Она посмотрела в камеру, и в её глазах было что-то, что Дмитрий не сразу узнал. Слёзы? Нет. Страх? Тоже нет. Это было что-то другое – пустота. Такая же пустота, которая была в его доме, в аппаратной, в городе за окном.

– Вирус, который вызвал пандемию, не имеет природного происхождения. Это подтверждено нашими учёными и учёными других стран. Он был создан в лабораторных условиях. Но он вышел из-под контроля. Мы не знаем, кто и зачем это сделал. Мы знаем только, что это не лечится. Иммунитет не вырабатывается. Вакцина не создана.

Дмитрий откинулся в кресле. Он не удивился. Удивление было чувством из другой жизни, из того времени, когда новости ещё можно было услышать и забыть. Теперь новости были везде – в запахе гниющих тел на улице, в пустых магазинах, в тишине, которая стояла там, где раньше гудели машины.

– Мы не можем дать вам надежду, – сказала женщина. – Надежда была бы ложью. Но мы можем сказать вам одно: вы не одни. В разных концах страны, в разных концах мира есть люди, которые, как и вы, пытаются выжить. Мы не знаем, сколько их. Мы не знаем, где они. Но они есть.

Она встала. Сделала шаг к камере, и её лицо стало крупнее, ближе, и теперь Дмитрий видел морщины вокруг глаз, которые раньше не замечал, и трещины на губах, и синеву под глазами.

– Это последняя передача правительства Российской Федерации. Дальше вы будете сами. Мы желаем вам силы. Мы желаем вам мужества. Мы желаем вам – оставаться людьми.

Она протянула руку к чему-то за кадром, и экран погас.

Дмитрий сидел в тишине. Передатчик гудел, лампочки горели тускло, и стрелки на приборах дрожали, приближаясь к нулю.

Он нажал кнопку записи. Проверил, что файл сохранён. Потом открыл меню, выбрал частоты – все, которые были доступны. Добавил аварийные каналы, те, что использовались для оповещения МЧС, те, что работали на военных объектах. Все каналы.

Рука зависла над кнопкой «ПУСК».

Он подумал о том, кто сейчас может слушать. Может, в бомбоубежищах, в подвалах, в домах, где ещё работают приёмники, люди сидят у динамиков и ждут. Ждут, что кто-то скажет им, что делать. Ждут, что кто-то скажет, что всё ещё может наладиться. Ждут, что кто-то скажет им, что они не одни.

Он нажал кнопку.

Передатчик взвыл, набирая мощность. Лампочки вспыхнули ярче, стрелки прыгнули вверх, и на мониторе появилось изображение – чёрно-белое, рябое, с плавающими полосами. Женщина снова начала говорить. Её голос наполнил аппаратную, пробился сквозь шипение, сквозь треск, сквозь холод, который уже начал забираться в лёгкие, в кровь, в мысли.

– Граждане России…

Дмитрий смотрел на экран. Он знал, что сигнал идёт в пустоту. Что приёмников почти не осталось. Что те, у кого они есть, возможно, уже умерли, или спят, или не верят, что кто-то ещё говорит правду.

Но он смотрел. Слушал.

Женщина говорила о том, что они не могут дать надежду. О том, что правда – это всё, что у них осталось. О том, что люди должны оставаться людьми.

Передатчик гудел. Лампочки мерцали, и Дмитрий знал, что через несколько минут они погаснут навсегда. Дизель-генератор выдыхал последние капли топлива, и с каждым выдохом свет становился слабее, голос тише, и стены аппаратной, казалось, смыкались, становясь всё ближе, всё теснее.

Он закрыл глаза. Голос женщины звучал в темноте, и он думал о том, что, может быть, где-то, в каком-нибудь подвале, в каком-нибудь доме, у какого-нибудь приёмника сидит человек и слушает. Может, этот человек запомнит её слова. Может, он расскажет их другим. Может, через год, через десять лет, кто-то вспомнит, что правительство в последний раз сказало правду, и это будет значить больше, чем все законы, все указы, все обещания.

– Мы желаем вам силы. Мы желаем вам мужества. Мы желаем вам – оставаться людьми.

Голос оборвался. Передатчик чихнул, стрелки упали на ноль, и лампочки погасли.

В аппаратной стало темно. Тишина была полной – не той, что бывает ночью, когда слышно, как дышишь, а той, которая бывает только после того, как перестаёт работать механизм, который работал десятилетиями, и ты остаёшься наедине с собой, и понимаешь, что больше ничего не будет.

Дмитрий открыл глаза. Темнота была плотной, и он не видел своих рук, не видел пульта, не видел стены. Он знал, что они есть, но верить этому можно было только на ощупь.

Он встал. Ноги были ватными, и он постоял, держась за край стола, пока темнота перед глазами не рассеялась – не рассеялась, а стала привычной, и он понял, что может двигаться.

Он вышел в коридор. Там было темно, и только окно в конце коридора светилось серым, мутным светом. Он пошёл к окну. Шаги гулко отдавались в пустоте, и ему казалось, что он идёт не по коридору, а по тоннелю, который уходит в никуда.

У окна он остановился. Города не было видно. Только снег, и тучи, и далёкие огни – не огни, а отблески, может быть, пожаров, может быть, фонарей, которые ещё работали где-то на окраине. Он смотрел на них, и думал о том, что где-то там, в темноте, есть люди. Может, они слышали. Может, они запомнили. Может, они ещё верят, что правда может что-то изменить.

Он не знал.

Снег падал на стекло, и таял, и стекал вниз тонкими ручейками. Дмитрий поднёс руку к стеклу, провёл пальцем по влажной дорожке, и холод обжёг подушечки, и боль была настоящей, живой, и он почувствовал её, и понял, что он ещё жив, что он ещё дышит, что он ещё может чувствовать боль, и это, наверное, было главным.

Он отвернулся от окна. Пошёл обратно по коридору, и шаги его уже не были гулкими – они были тихими, как шёпот, как память, как голос женщины, который всё ещё звучал в его голове.

– Оставаться людьми.

Он вернулся в аппаратную, сел в кресло, положил руки на пульт. Пульт был холодным, мёртвым, и лампочки не горели, и стрелки застыли на нуле.

Он закрыл глаза.

В городе, где-то в подвале, где-то в бомбоубежище, где-то в доме с работающим приёмником, человек слушал тишину. Тишина была долгой, и он уже хотел выключить приёмник, когда из динамика донёсся голос – слабый, далёкий, но живой.

– Мы желаем вам – оставаться людьми.

Потом тишина. И больше ничего.

Человек сидел в темноте, и приёмник шипел, и снег падал за окном, и он не знал, что делать, но он запомнил эти слова. И, может быть, через год, через десять лет, когда он расскажет их своим детям, они станут чем-то большим, чем просто словами.