Вадим Бочков – Соль памяти (страница 5)

Она замолчала. Фёдор понял, что она не закончила фразу потому, что знала – двенадцать километров по тайге, без тропы, в мороз, ребёнок не пройдёт. Или пройдёт, но не найдёт избушку. Или найдёт, но не сможет затопить печь. Или затопит, но однажды проснётся, и дров больше не будет, и снег завалит дверь, и он останется там один, в избушке, и никто никогда не узнает, где он.

– Я пойду, – сказал Фёдор. – В тайгу. Найду избушку, принесу дрова. Хоть немного. Хоть на день.

– Ты не дойдёшь, – сказала Галина.

– Дойду. У меня лыжи есть. Я раньше охотником был. Тропу знаю.

Он врал. Он не был охотником, он был бухгалтером в совхозе, и в тайгу ходил только за грибами, и то давно, когда ноги слушались. Но врать было легче, чем сидеть и смотреть на мальчика, который смотрит на холодную печку и ждёт, когда станет тепло.

Галина посмотрела на него. Долго. Потом сказала:

– Иди. Если сможешь.

Фёдор встал. Ноги не слушались, и он покачнулся, ухватился за косяк. Галина не предложила помочь. Она сидела, глядя на него, и в её глазах было что-то, что он принял за надежду, хотя, возможно, это было прощание.

Он вернулся в свой дом, достал лыжи. Они были старые, деревянные, с прорванным креплением на одной. Он починил его проволокой, надел валенки, пристегнулся. Потом взял рюкзак – пустой, потому что класть было нечего, – и вышел.

На улице ветер усилился. Снег летел не сверху, а с земли, позёмка стелилась по дороге, закрывая следы, и белый, мутный воздух был плотным, как молоко. Фёдор пошёл к околице. Лыжи скользили плохо, снег был жёстким, настывшим, и палки проваливались в него, и каждый шаг давался с трудом.

Он шёл медленно. Сначала думал о дровах, о том, сколько нужно принести, чтобы хватило на неделю, чтобы Серёжа не замёрз, пока Галина будет ждать. Потом перестал думать. Только ставил лыжи одну за другой, переставлял палки, дышал ртом, и холод спускался в лёгкие, и каждый выдох оставлял на воротнике иней.

Лес начался неожиданно – сосны выросли из белой мути, чёрные, корявые, с обломанными ветками. Под ними снега было меньше, и идти стало легче. Фёдор остановился, прислонился к стволу, перевёл дыхание. Ног он не чувствовал совсем. Они были чужими, и он не был уверен, что они двигаются, пока не видел, как носки лыж выезжают вперёд.

Он пошёл дальше. Тайга молчала. Ни птиц, ни зверья – только ветер в кронах, далёкий, глухой, и хруст снега под лыжами. Избушка должна была быть на берегу ручья, там, где когда-то была стоянка лесников. Он искал ручей, но ручья не было – замёрз, занесло, и понять, где он, можно было только по ольховнику, который любит воду.

Ольховник он увидел через час. Или через два. Он перестал следить за временем, потому что время стало липким, тягучим, и каждый шаг был длиннее предыдущего, и лыжи становились тяжелее, и руки, держащие палки, уже не слушались.

Избушка стояла на пригорке, маленькая, чёрная, с провалившейся крышей на одном углу. Фёдор подошёл к ней, толкнул дверь. Дверь поддалась не сразу – примерзла, и он бил по ней плечом, пока она не открылась с треском, и он не упал внутрь, на гнилые доски пола.

Внутри было темно. Пахло мышами, гнилью и сыростью. Он ощупал стены – печь была целая, кирпичная, с провалившейся заслонкой. Рядом с печью лежали дрова. Немного, поленницы на три, но это было больше, чем у него было за последний месяц.

Он сел на пол, прислонившись к печке, и закрыл глаза. Нужно было отдохнуть. Только немного, чтобы набраться сил, чтобы собрать дрова и пойти обратно, пока не стемнело.

Он открыл глаза, когда стало совсем темно. За окном была ночь, и в щели между досками пробивался свет – лунный, холодный, серебряный. Он не понял, сколько проспал. Час, два, сутки. Встал – ноги не держали, и он упал, ударившись плечом о печку. Боль была тупой, далёкой, как будто не его.

Он подполз к дровам, взял одно полено. Оно было сырым, тяжёлым, но он положил его в печь, потом ещё одно, ещё. Спичек у него не было. Он забыл спички. Или они были, но он оставил их в доме, когда собирался, потому что думал только о дровах, о ногах, о том, чтобы дойти, и забыл о том, что дрова без огня – просто дерево.

Он сидел у холодной печи, держа в руках полено, и смотрел на темноту. За стеной выл ветер. Где-то далеко, в деревне, остались Галина и Серёжа, и они ждали его с теплом. Они не знали, что он здесь, что он не придёт, что ноги не несут, что спичек нет, что избушка – это не спасение, а другая могила.

Он лёг на пол, подтянул колени к груди, обхватил себя руками. Пол был холодным, и холод поднимался по спине, по рукам, по шее, и он чувствовал, как тело становится тяжёлым, как оно опускается в этот холод, как ноги, которые он не чувствовал, становятся частью пола, частью избушки, частью тайги, которая ждала его с самого начала.

Он закрыл глаза. Вспомнил, как в детстве ходил с отцом в лес за грибами. Как пахло сосной и прелыми листьями. Как солнце пробивалось сквозь ветки и лежало на земле золотыми пятнами. Как отец учил его отличать белый гриб от подберёзовика, и как он потом нёс полную корзину, и отец говорил: «Молодец, сынок».

Он улыбнулся. Или ему показалось.

В Сосновке, в доме напротив, Галина сидела на кровати, обняв Серёжу. Они сидели в темноте, потому что свечи она зажгла днём, когда Фёдор ушёл, и теперь огарков не осталось. Мальчик молчал, и она молчала, и только ветер за стеной выл, и снег бился в окна, и дом остывал, и воздух становился всё плотнее, всё холоднее.

– Бабушка, – сказал Серёжа. – А дядя Фёдор вернётся?

Она не ответила сразу. Потом обняла его крепче, прижала к себе, чтобы он не видел её лица.

– Вернётся, – сказала она. – Обязательно вернётся. С дровами. С теплом.

Мальчик кивнул, уткнулся носом в её кофту. Она пахла потом и дымом, и ему казалось, что если он будет дышать этим запахом, то сможет согреться.

– А когда?

– Скоро, – сказала она. – Очень скоро.

Они сидели в темноте, и дом остывал, и снег падал за окном, белый, тихий, и укрывал деревню, и дорогу, и следы, которые вёл от дома к околице, и дальше – в лес, где никто не ждал.

Последний эфир

Передатчик включили в шесть утра. Дмитрий знал это, потому что часы на стене показывали без пятнадцати шесть, а он сидел в кресле и смотрел на них уже третий час. Стрелки двигались. Он видел, как секундная прыгает по циферблату, дёргаясь на каждой отметке, потому что механизм был старый и смазка загустела на холоде.

В комнате было холодно. Здание телецентра не отапливалось уже неделю, и в аппаратной температура опустилась ниже нуля. Дмитрий сидел в пуховике, надетом поверх свитера, и в унтах, которые он носил ещё в армии. Пальцы на руках были красными, распухшими, и когда он касался пульта, боль отдавала в запястья.

Он был последним. Из всей смены, которая работала здесь до отключения, остался только он. Режиссёр ушёл в понедельник, сказал, что поедет к семье, и не вернулся. Операторы разбежались раньше. Инженеры пытались держаться, но когда перестали давать тепло, а потом и свет, они ушли в подвал, где стоял дизель-генератор, и грелись там, пока не кончилось топливо. Топливо кончилось вчера.

Дмитрий не ушёл. Не потому, что был героем – просто ему некуда было идти. Жена умерла в прошлом месяце, от гриппа, который перешёл в пневмонию, а лекарств не было. Дочь уехала в другой город ещё летом, когда всё только начиналось, и с тех пор от неё не было вестей. Дома была пустота, которую он не хотел заполнять.

В шесть утра ему позвонили. Не позвонили – зуммер на пульте издал длинный, прерывистый сигнал, и Дмитрий вздрогнул, потому что за последние дни это был первый звук, которого он не ожидал.

Он нажал кнопку приёма. Динамик захрипел, и сквозь шум пробился голос – далёкий, искажённый, но человеческий.

– Двадцатый, двадцатый, говорит Центр. Приём.

Дмитрий молчал. Он не знал, что сказать. Он был не оператором связи, а видеоинженером, и его работа заканчивалась там, где начинался эфир. Но теперь эфира не было, и он сидел в пустой аппаратной, и кто-то на другом конце провода ждал ответа.

– Двадцатый, ответьте. Это Центр. Приём.

Он нажал кнопку передатчика.

– Слышу вас. Говорите.

– Кто это? – спросил голос. – Кто у аппарата?

– Инженер Дмитрий Соколов. Телецентр. Объект двадцать.

– Соколов, один вопрос: передатчик работает?

Дмитрий посмотрел на приборы. Лампочки горели тускло, стрелки дрожали на нулевых отметках, но передатчик ещё жил. Дизель-генератор, который питал его, был рассчитан на автономную работу сорок восемь часов. Прошло сорок шесть.

– Работает. Но недолго.

– Нам нужно время, – сказал голос. – Двадцать минут. Вы можете держать сигнал двадцать минут?

– Могу, – сказал Дмитрий. – Что передавать?

Пауза. В динамике шипело, и сквозь шипение пробивались другие голоса – далёкие, неразборчивые, как будто в Центре было много людей, и они говорили одновременно, и это было странно, потому что Дмитрий думал, что он остался один.

– Передавать будете обращение, – сказал голос. – Мы вышлем файл. Ваша задача – запустить его в эфир. Все частоты. Все каналы. Чтобы его услышали.

– Кто услышит? – спросил Дмитрий. – Приёмников почти не осталось.

– Те, у кого есть приёмники. Те, кто ещё слушает. Мы должны попытаться.

Дмитрий не ответил. Он смотрел на часы. Стрелка показывала шесть ноль три.