Вадим Агарев – Совок-17 (страница 26)

В этом разговоре я изначально и осознанно решил не плести хитрых кружев. Во-первых, потому что жирная синица, которую час назад официально застолбил следак, была уже в руках. А, во-вторых, у меня присутствовала уверенность в том, что долго Шабашов запираться не будет. По той простой причине, что смысла в этом нет никакого. Потому как терять ему всё равно уже нечего. И он это понимает не хуже моего. По инерции какое-т время он, конечно же, побычит, но не более того. Опять же, не всё кнутом, можно же и пряником его попытаться простимулировать к откровенности. Это только несведущему обывателю кажется, что смертнику ничего уже от жизни не нужно. Кроме иконки и библии. На самом деле, всё совсем наоборот. Во всяком случае, так всегда случалось в моей практике.

– Херню ты несёшь, мент, – в соответствии с безусловными рефлексами нормального уголовника глухо отреагировал Шабашов. Но уже не так уверенно, как ему самому, наверное, хотелось бы.

– Может, и херню, – легко согласился я. – Только вот, что, Виктор, ты в силу своего незнания, одного не понимаешь. В этом твоём серийном случае главное то, что у нас в стране такие осколки не любят складывать в одну картину. У нас по каждому такому случаю, по каждому трупу очень часто отдельного виноватого ищут. Так большому партийному начальству спокойнее. Маньяки, Витя, такие вот, как ты, они в советскую действительность очень плохо укладываются! Понимаешь меня? И потому такие как ты годами по стране безнаказанно куролесят! Годами, Витя! А иногда и десятилетиями! И, если я сейчас начну трясти все твои маршруты по соседним областям, там ведь могут найтись точно такие же «глухари». Я тебе больше того скажу, не исключено, что там уже и виноватые по твоим художествам назначены! Понимаешь, Витя, о чём я? Вот скажи мне, пожалуйста, за что им, этим невиноватым виноватым к стенке вставать?! За то, чего они не совершали?!

Вот теперь Шабашов действительно напрягся. Не изобразил напряжение, а именно напрягся всем телом. Сразу, как от холодной воды.

– Чего ты от меня хочешь? – спросил он почти свистящим шёпотом.

– Тебя, Витя, уже поздно пугать высшей мерой. Ты и сам это знаешь. Дело вот в чём. Я хочу, чтобы ты сам очертил границы своих похождений. Я ведь всё равно поеду по твоим маршрутам и начну поднимать всё, что как-то и хоть отдалённо похоже на твои три эпизода. Я в распятого на кресте еврейского бродяжку не верю, но всё же думаю, что какая-то высшая сила над нами есть. Не из обезьян же мы людьми сделались! Вот и подумай, если уж всё равно помирать, то зачем тебе лишний грех на душу? Если где-то по твоим следам уже успели кого-то сломать и осудить, пусть уж хотя бы имя доброе восстановят! У них, Витя, тоже матери есть и родня какая-никакая! Каково им, ты подумай!

Шабашов долго молчал. Потом хрипло сказал:

– А на хрена она тебе сдалась, эта моя правда? Если ты на меня и так всё повесить можешь? – криво усмехнулся Шабашов. И на его лице впервые за сегодняшний день проявилось живое человеческое чувство. – А хочешь, я тебе всё подпишу? Всё, что ты мне подсунешь? Хочешь?

– Нет, Витя. Не хочу. Если ты на себя чужое возьмёшь, тогда какой-то злодей в стороне останется. Мне только то интересно, что за тобой тянется! Нет у меня намерений всё нераскрытых мертвяков на тебя вешать! – покачал я головой.

На этот раз Шабашов замолчал надолго. Потом посмотрел на забранное решкой окно. Потом на свои руки, которые он всё это время держал сцепленными на коленях.

– Пить хочу! – выдавил он глухо.

Я встал из-за стола, подошел к двери и постучал в неё кулаком. Уже другой «дубак», наверное, из другой постовой смены, принёс кружку с водой. Виктор выпил и, привстав, поставил её на стол.

– Безвинные, говоришь, пострадают? – поднял он на меня сузившиеся глаза. – Безвинных пожалеть? А где ты был, когда меня самого безо всякой вины на три года осудили?! А потом еще вот в этой самой тюрьме точно так же, безо всякой моей вины и косяка, ни за что, ни про что, взяли, и опустили?!

Глава 13

– Безвинные, говоришь, пострадают? – поднял он на меня сузившиеся глаза. – Безвинных пожалеть? А где ты был со своей жалостью, когда меня самого безо всякой вины на три года осудили?! А потом ещё вот в этой самой тюрьме точно так же, безо всякой моей вины и косяка, взяли и опустили?!

Вот тут Витя сам, своими мозгами, пришёл туда, куда мне и надо было. Не к раскаянию, разумеется. До раскаяния ему было, как до города Парижа ползком и на локтях. Не к раскаянию, но к искренней собственной обиде. А обида в нём сидела настоящая. Старая, злая, въевшаяся в душу и непроходящая. Такой внутренний нарыв, который в человеке годами, а то и десятилетиями кормит его злобное нутро.

Перебивать его я не стал. Решил дать ему выговориться.

– Я нормальным был! – с бледным перекошенным лицом, блестящими от слёз глазами и с рваными паузами, ронял слова Шабашов, – Я еще по самому мелкому малолетству в музыкалку ходил. У меня даже баян свой был! Потом, сразу после восьмого в технарь сам поступил! И учился я там хорошо, без троек! Я каждый семестр степуху получал! Тридцать рублей каждый месяц! И матери всю её до копейки отдавал!

Видимо, что-то хорошее вспомнив из своей юности, даже в этом порыве Виктор едва заметно потеплел лицом. Глаза его теперь были уже не злые, а мечтательно затуманенные. Как у ребенка, вспомнившего долгожданные новогодние подарки, гору которых ему недавно надарили. И светились его глаза какими-то своими далёкими и дорогими для него мыслями. В которых еще были живы его баян и честно заработанная в каждом семестре тридцатирублёвая степуха.

– А зачем ты тогда в тот грабёж впёрся? Если у тебя всё так по-человечески складывалось? – прервал я сильно затянувшуюся паузу. – В грабёж, да еще в группе лиц и по предварительному сговору? На хера тебе это было нужно, Витя?

– Не впирался я никуда! И никакого сговора у меня ни с кем не было! Тем более, на тупую раскрутку по сто сорок пятой! – подняв на меня глаза, тихо произнёс Шабашов, – Я курсовик в тот проклятый день весь вечер чертил! По механике. Ты знаешь, что это такое, семестровый курсовик? В пять ватманских листов? Это еще не считая пояснилки на сотню страниц! Запарился я тогда вусмерть и после программы «Время» подышать во двор вышел. А там наши дворовые старшаки с гитарой и с «Солнцедаром»… Я с ними не пил, я просто решил вместе по микрухе прошвырнуться перед сном. А когда эти придурки пьяного мужика остановили и часы с него сняли, я в этом не участвовал! Просто рядом был и всё! Слова ни одного не произнёс и даже пальцем того мужика не коснулся! Я и знать не знал, что они в тот вечер гоп-стоп задумали провернуть!

Виктор опять надолго умолк. Невидящими глазами смотрел куда-то сквозь меня и беззвучно шевелил губами. Повторяя что-то самому себе. Лицо его снова изменилось и уже не казалось безмятежно детским, как минуту назад.

– А тогда каким боком ты в том грабеже замазался? Ты, Витя, меня извини, но ты сейчас херню какую-то мне впарить пытаешься! – прерывая тягостное молчание, не поверил я неожиданно для меня размякшему жулику, – Что-то не сходится у тебя, Виктор! Если, как ты говоришь, предварительного сговора у тебя с подельниками не было и, если никаких действий в отношение потерпевшего ты не совершал, то тогда ты всего лишь свидетель! Свидетель, Витя!

Шабашов наконец-то выбрался из-под придавивших его воспоминаний. И снова в его глазах я увидел жуткую тоску. Многолетнюю.

– Мне тогда до восемнадцати еще больше года оставалось… – чуть слышно произнёс он, – А все остальные, все, кто того мужика грабили, они уже совершеннолетними были. И на двоих уже «условка» висела. Вот Толян Шиша и уговорил меня всё на себя взять. Уже через день, когда ваши прознали, что это он со своими корешами тот гоп-стоп сотворил. Менты его обложили, он и подвалил ко мне, когда я домой из технаря возвращался. Клялся сука, что по малолетству мне ничего не будет! Что раз тому мужику никаких телесных не причинили, то всё только общественным порицанием обойдётся! Про хорошую характеристику из технаря говорил. Сказал еще, что часы с деньгами тому мужику вернут и сверху еще бабок дадут! И, что тот лох заявление своё из ментовки заберёт. Что отец Шиши все свои связи подключит. Все во дворе знали, что пахан у него начальником каким-то по тем временам был.

До этой минуты мирное выражение лица Шабашова вновь поменялось и стало злым.

– И ты, дурак, согласился? – спросил я, уже зная, каким будет ответ. – Витя, это же дебилизм чистейшей воды! Какое, на хер, общественное порицание, если там чистая сто сорок пятая УК?! Статья серьёзная! Это же открытое хищение личного имущества, это грабёж, Витя! И терпила, каким бы пьяным он не был, не мог не запомнить, что грабил его не один злодей! Если уголовное дело уже возбуждено, какое еще к, еб#еням собачьим, может быть общественное порицание, Витя?!

Шабашов бросил в мою сторону взгляд, полный тоски и ненависти.

– Это ты по своим нынешним годам такой умный! Ты своей ментовской работе специально обучался и все законы знаешь! – с трудом подавив внезапную вспышку гнева, уже более спокойно произнёс он, отведя от меня глаза. – А я тогда еще совсем сопливый пацан был! У меня до той поры ни одного привода в вашу ментовку не было! И посоветоваться мне было не с кем. Не к матери же мне было с этим блудняком идти?! Ты просто не понимаешь, меня же старшие пацаны попросили!