Вадим Агарев – Совок-17 (страница 25)

– Корнеев! – негромко позвал меня Колычев, не отрываясь от листов.

Я сразу же вернулся сознанием в тюремную камеру.

– Да, Владимир Васильевич?

– Он по августу поплыл. Послушай, что нам Виктор Фёдорович решил рассказать по несовершеннолетнему Лазареву. По тому, которого в роще за больницей обнаружили.

Я неодобрительно посмотрел на Шабашова. Задал ему пару вопросов. Тот и впрямь решил вдруг забыть, чем потом добирался домой. Не лбом пошёл в отказ, а бочком. Как и полагается человеку, который уже слишком много отдал и теперь хочет хотя бы на мелочах что-то отыграть себе в актив.

– А вчера ты это очень хорошо помнил, – внимательно посмотрел я в глаза хищнику. – Витя, в чем дело?!

Шабашов дёрнулся, покосился на меня и, скрипнув зубами, «вспомнил» снова. Неохотно, но вполне определённо. Колычев головы в мою сторону не повернул, но по дёрнувшимся уголкам его рта было видно, что он доволен.

Дальше дело пошло быстрее. Колычев аккуратно и без ненужной спешки заболтал его на второстепенных частностях и изящно привязал к обеим датам. А затем, пусть и частично, к одежде, к месту, к времени. Не дал отклониться ни на шаг в сторону. И уже к обеду всё было как надо. Вчерашнее, по большому счету, неофициальное признание было добротно закреплено. Наши старые местные эпизоды получили свой процессуально хребет. Шабашов окончательно стал главным и полноценным обвиняемым. Теперь он официально был тем, кем и являлся – серийным маньяком и убийцей. Хотя таковых в СССР не бывает и быть не может.

Когда его увели, Колычев снял очки и устало потёр глаза.

– Всё, – сказал он. – Теперь никуда не денется! Осталось только на места свозить и экспертиз дождаться!

– Если только в побег не уйдёт… – пожав плечами, добавил я в его пастораль малую толику дёгтя.

– Не накаркай! – бросив на меня недобрый взгляд, трижды сплюнул через плечо прокурорский советник, – Как он отсюда уйдёт?! Это тебе не спецприёмник!

– Отсюда не уйдёт, а с «уличной» сдриснуть может запросто! – упрямо ответил я на вспышку следака. – Мы его при задержании впятером вязали! Шустрый он. Даром, что не шибко крупный… Владимир Васильевич, я очень вам рекомендую кроме оперов кого-то из конвойной роты задействовать! Для внешнего периметра.

– Вечно ты, Корнеев, на ровном месте драматизируешь! – недовольно поморщился прокурорский.

Потом еще раз посмотрел на меня.

– Мать его когда забираешь?

– Завтра или послезавтра. Как выпишут, так и заберу. Предварительно позвонить обещали. Я на больничке и ваш телефон на всякий случай тоже оставил.

– Хорошо. И смотри, Сергей. Эту линию держи в тишине. Мне не надо, чтобы потом кто-нибудь начал болтать, будто мы тут мать фигуранта выкрали и куда-то прячем.

– Не начнёт никто! – убеждённо покачал я головой, – Сама она не станет, а больше некому.

– Вижу, опять из тебя твоя мальчишеская самоуверенность попёрла? – недовольно поморщился советник юстиции. – Или, может, ты уже всю её родню установил? И всех её знакомых?

– Нет. Пока еще не установил! – покачал я головой, нимало не чувствуя за собой сколь-нибудь вины, – Когда бы я успел?! Да и устал я за эти дни, если честно!

Колычев усмехнулся. Но усмешка его мне показалась довольной.

– Вот усталый ты мне даже больше нравишься. Бодрый ты слишком разговорчивый и наглый!

– А вы нет? Не разговорчивый, когда бодрый? – быстро поправился я, сместив акцент с «наглый» на «разговорчивый».

– Я по должности обязан! – товарищ Колычев предпочел сделать вид, что не заметил моей дерзости.

Когда мы уже ехали назад, мысли в моей голове сложились окончательно. В ёлочку. Если сейчас остановиться на наших трёх эпизодах, это будет не полная победа. Хорошо выполненная работа, это да! И какое-никакое успокоение. А подобное успокоение в таких делах обычно означает только одно – где-то по соседним городам и весям ещё смердит и отравляет людям жизнь неучтённая Витина подлость. Подлость, в самом прямом смысле смертельная. И, вполне возможно, уже с чужой поломанной судьбой поверх неё.

Колычев что-то еще говорил про запросы, про ИЦ, про старые материалы и экспертизы. Я кивал, слушал и одновременно почти не слышал его. Потому что внутри у меня уже шёл совсем другой счёт.

У прокуратуры я не сразу вылез из машины.

– Владимир Васильевич, – решительно произнёс я, – Мне надо будет ещё раз на тюрьму вернуться. Одному.

Колычев медленно повернул голову и с нехорошим удивлением коротко поинтересовался.

– Зачем?

– Маршруты у него междугородние. Много лет уже. А для трёх известных убийств он слишком уж уверенно себя вёл после третьего эпизода. Когда из леса вышел. Из головы не идут слова Мурзина о том, как спокойно Шабашов себя тогда вёл. Штаны отряхнул и дальше пошел. Будто грибы он в том лесу собирал минуту назад. Короче, у меня к нему ещё остались кое-какие вопросы. Неофициально. Пока просто для собственного понимания.

Колычев посмотрел на меня внимательнее обычного.

– Думаешь, не всё он отдал?

– Думаю, что не всё.

Советник помолчал.

– Да и черт с тобой! Езжай, коли не лень. Только смотри у меня! Чтоб без оголтелой самодеятельности, Корнеев! И Шабашова курочить больше не смей! Он мне сейчас здоровый и вменяемый нужен! Чтобы после твоего визита он в психоз не впал!

– Я постараюсь, Владимир Васильевич… – проявляя покладистость, смиренно склонил я голову, – Мне и самому он в здравом уме гораздо нужнее и полезнее.

Товарищ Колычев махнул на меня рукой и пошел к парадной двери надзирающего органа, а я передёрнул рычаг на первую передачу и развернувшись в обратную сторону, поехал обратно в СИЗО № 42/1.

На вахте меня словно бы уже ждали. Спросив для порядка, есть ли оружие и получив отрицательный ответ, лязгнули электрозамком и запустили в свою преисподнюю. Всё тот же конвоир, узколицый и насмерть равнодушный, проводил меня в ту же камеру, где сорок минут назад мы имели беседу на троих.

– Опять из двести восемнадцатой? Шабашова тебе, говоришь? – без всякого интереса спросил он.

– Опять. Шабашова! – кивнул я, даже не вспомнив номера витиной «хаты».

– Подождать придётся, у них сейчас как раз рубон! – всё с тем же безразличием сообщил вертухай дежурной смены. – Если надо, могу поторопить? – вопросительно посмотрел он на меня.

Я снова покачал головой, показывая, что не настроен оставлять своего жулика без его законной пайки. Поначалу удивившись словам тюремщика, я вспомнил, что по ходатайству следователя Шабашов сидит в одиночке. И потому, на солидарность сокамерников рассчитывать он не может. Асам он хай поднимать, тем более, не станет. По причине своей нехорошей статьи. Так что, если прикажет ему дубак прекратить приём пищи и следовать куда велено, Витя ослушаться не посмеет.

Шабашова всё равно привели не позже, чем минут через десять. По всей вероятности, свою «бациллу» он уже успел заглотить. Вошёл он уже без той нервозности, в которой пребывал при недавнем нашем расставании. Но и без чрезмерной уверенности. Скорее как человек, который не очень понимает столь неуёмного интереса к собственной персоне.

Прошел в камеру со скованными за спиной руками. Когда по моей команде наручники с него сняли и конвойный был отпущен, он по моему разрешению присел на табурет. Посмотрел на меня исподлобья и сразу спросил:

– Чего тебе ещё надо?

Хороший был вопрос. Значит, внутри у него уже что-то шевелилось. И это «что-то» начало его беспокоить не в эту секунду. А, как минимум, когда его выдернули из «хаты». Это хорошо!

Я не стал отвечать сразу. Достал из папки несколько чистых листов, выровнял их ладонью по столу, положил рядом ручку и только после этого посмотрел на него.

– Знаешь, что меня в тебе, Витя, и во всей этой истории смущает?

Он молчал. И старательно отводил глаза от моего взгляда, которым я безуспешно пытался уцепиться за его сознание.

– Я, Витя, не верю, что ты так прост, как пытаешься казаться! – наконец-то встретился я с его зрачками.

Лицо у него почти не изменилось. Но белёсые глаза его дрогнули. Быстро моргнув светлыми ресницами.

– Не понял, – буркнул он и вызывающе вздёрнув подбородок, постарался добавить равнодушной уверенности в свои зенки.

– А я тебе объясню! – неуместно повеселев от предвкушения правоты своего предположения, заверил я кандидата в покойники. – Ты ведь у нас не какой-то там дворовый извращенец и не публичный дрочер перед музыкальной школой. Ты же у нас гастролёр-междугородник! Твой уровень, это автовокзалы и автостанции по самым разным городам и весям. Соседние области, дальние райцентры и всякие прочие иногородние ночёвки. Ты годами жил не в одной географической точке, а на длинных и разных маршрутах. Ты можешь мне не верить, Витя, но я точно знаю, что такие, как ты, редко гадят только по месту своей прописки! Ты даже не представляешь, как хорошо я это знаю!

Шабашов молчал. Только нижняя губа теперь у него едва заметно вздрагивала.

– Для трёх уже известных и признанных тобой эпизодов, – продолжил я, – Ты, друг мой любезный, работал больно уж уверенно. Без какой-либо дилетантской суеты. Которая в твоих действиях просто обязана была присутствовать! И даже без молодецкой удали. Какая обычно случается на кураже, если происходит спонтанно. Ты, Витя, действовал как человек, который всё это давным-давно уже проделывает привычно и рутинно. Но поскольку по нашей области зафиксировано только три аналогичных преступления, я делаю вывод, что бедокурил ты не только здесь.