Вадим Агарев – Совок-17 (страница 24)

– Хорошо, душа моя! – не удержался я от ответной любезности, – Я расцениваю твои слова о крепком сне, как продуманную и изощрённо-циничную провокацию. Если, как ты выразилась, мне приспичит, то всё будет по-твоему! Будить тебя я не стану. Просто пристроюсь к тебе с тыла, и все свои желания исполню, воспользовавшись твоей бессознательностью. Ты, главное, не просыпайся!

Глава 12

Из квартиры Эльвиры я вышел уже в том состоянии, когда человек ещё не выспался толком, но для службы вполне годен. Подъезд в её доме был тихий и чистый. Такой, каким и положено быть в доме, где живут люди совсем не барачного пошиба. Добротные, не выкрошенные каменные ступени, деревянные перила и ни одного признака настенной письменности. Словом, не общежитие и не коммунальная преисподняя, а вполне себе барский жилой фонд. Для тех достойных и заслуженных людей, которым бытовых благ положено чуть больше, чем простому советскому плебсу.

На улице сегодня было уже по-осеннему прохладно, но еще солнечно. Я сел в машину, завёл двигатель и, пока мотор грелся и приходил в чувство, пару минут сидел, глядя через лобовое стекло на спокойный осенний двор.

До прокуратуры я доехал без приключений. Колычев уже был у себя. Игумнов сидел за соседним столом и разбирал бумаги, которые ему доверил младший советник.

– А, вот и ты, Корнеев! – обрадовался Колычев, когда я вошёл. – Поедешь со мной в СИЗО. Поприсутствуешь на допросе. На всякий случай. Подключишься, если понадобится!

– Понял вас! Поприсутствую… Если понадобится… – покорился я, хотя и не горел желанием переться еще и сегодня в вонючие застенки областного централа.

– Игумнов, а ты остаёшься на хозяйстве! Заканчивай с этой ерундой и готовь по образцу, который я дал, запрос в ИЦ по обоим эпизодам семьдесят пятого года! Корнеевскую неофициальную шпаргалку, как ты понимаешь, я в уголовное дело вшить не смогу.

– Понял вас, Владимир Васильевич! – кивнул Антон и, тяжко вздохнув, с завистью посмотрел на меня. Парню настолько надоело возиться с колычевскими бумажками, что он был готов ехать в следственный изолятор. И добровольно вдыхать там в себя тюремные миазмы. Всё же странные они люди, эти историки!

В СИЗО нас пропустили без задержки. Старшего следователя городской прокуратуры Колычева здесь, надо полагать, знали хорошо.

Шабашова ввели уже не таким мятым, как накануне. За ночь он, видимо, худо-бедно успокоился и постарался собраться. Небритое лицо утратило плаксивую отёчность и заострилось, а взгляд стал настороженнее. Хотя зачем всё это, непонятно. Не может же он не понимать, что финал у него один и он, мягко говоря, незавидный. Вопреки моему ожиданию, от наручников освобождать его следак не стал. Когда конвоир потянулся с ключами за спину арестованного, он его остановил. Велел оставить ключ и разрешил быть свободным.

Колычев начал грузить Виктора сразу и без раскачки. Нет, он не грозил ему карами и муками, не кричал, не строил из себя оскорблённую государственную власть в лице отдельно взятого поборника закона. Он просто работал. Методично, как многотонный каток, накатываясь на психику злодея. Брал вчерашние признательные листы и клал их перед Шабашовым. Но так, чтобы тот, не приведи господь, не смог их сожрать в одну секунду. Заставлял читать вслух нужные, уже отчерченные места и уточнял детали. Там, где Витя начинал мяться и мямлить, прокурорский не давал ему ни единой минуты для того, чтобы он мог спрятаться под паузу или спасительную ложь.

– Читай отсюда! – ткнул Колычев ногтем в середину листа. – Громко и внятно читай! У меня слух плохой!

Шабашов бросил на следака недоверчиво, потом глухо откашлялся и начал. Читал он так, будто не свою писанину озвучивал, а кем-то ему начертанный смертный приговор. Впрочем, по сути, так оно и было.

Я сидел сбоку, молчал и, вроде бы, следил за ходом допроса. Но в голове у меня уже начало шевелиться нечто подспудное. Еще вчера, по тому, как этот вурдалак рассказывал мне о своих злодеяниях, я ловил себя на мысли, что чего-то упускаю. Меня никак не отпускало ощущение, что слишком уж хладнокровно и обыденно он совершал свои преступления. И для местного счёта работал Витя. Не как выродок, которого однажды сдуру и из-за спонтанного приступа похоти бросило в крайность. А как уже состоявшийся зверь, давно и прочно укоренившийся в своей мразотной сущности. Междугородник, мать его. Не слесарь из районного ЖЭКа и не грузчик с местной овощной базы. Автовокзалы, города и райцентры соседних областей. Стоянки на отдалённых автостанциях, ночёвки, ожидание обратного рейса. Люди такой профессии и своего личностного свойства живут не только домашней географией, а маршрутами своих рейсов. А, значит, и гадят они, скорее всего, не только по месту прописки.

И тут меня снова кольнуло послезнанием. Воспоминанием о косяках государственной системы нынешней эпохи. О которых, захлёбываясь от разрешенной Горбачевым гласности, трубили все СМИ перестроечного СССР.

Страна победившего социализма очень любила учёт. Она умела считать и учитывать всё. Километраж, судимости, надои, привес молодняка и поголовье скота. Ленин ведь недаром когда-то вбил всем в голову, что социализм – это, прежде всего, учёт и распределение. Ну, в крайнем случае, учёт и контроль. С этим у советской власти всё было и есть в полном порядке. А вот странствующего серийного упыря, который годами мотается по разным областям и по дороге, возможно, оставляет за собой мёртвых детишек, в эту бухгалтерию почему-то не заложили.

И не по недосмотру даже. И даже не из брезгливости. А по идейной марксистско-ленинской целесообразности, мать её, суку, ипти…

Потому что маньяки, серийные хищники, равно как и организованная преступность, вкупе с прочей мразью такого рода, по главенствующей в стране политической установке, в советской жизни не полагались. Всё это, мол, либо редкие пережитки старого режима, либо неизбежная принадлежность к загнивающему капитализму. Которая пышно процветает в государствах дикого капиталистического запада. Но к трудовым будням страны победившего социализма, подобные язвы никакого отношения иметь не могут. А раз сама мысль о наличии в СССР серийных зверей плохо вязалась с правильной картиной коммунистического рая, то и думать о них нашей родной системе было удобнее по кускам. Каждый труп, это отдельная беда и отдельный пережиток прошлого. Да, очень досадный, но при всëм нашем сочувствии отдельный! И никак иначе. Каждое злодейство, совершенное в какой-то территориальной области, это свой отдельный глухарь. И, соответственно, у каждого следователя, ведущего дело, должен быть свой виноватый. Так правоохранительному начальству при существующей доктрине гораздо спокойнее живëтся. Не перед здравым смыслом и интересами дела, а перед вышестоящими совпарторганами. Оно и политически гораздо благонравнее. Потому как в этом случае идеология руководящей и направляющей роли ЦК КПСС от вредоносной маньячной статистики не страдает.

А если отдельный виноватый по месту совершения злодейства длительное время не находится, его паскуду, недолго и назначить. Благо, что подходящего кандидата на роль изувера подобрать несложно. Особливо, если учесть, что адвоката ему с момента задержания не полагается. И, тем более, что учеты психов, и лиц, ранее совершивших подобные преступления, в областных ИЦ имеются в изобилии. А признание, которое, что бы там не говорили, по-прежнему и есть царица доказательств, выбить у ранее отбывавшего за износ, недолго. Не удивлюсь, если кто-то и где-то уже чистосердечно сознался в деяниях нашего Витюши. И даже не исключаю того, что кого-то уже успели шлёпнуть. Разумеется, по законному приговору народного суда. Пока настоящий гад спокойно крутит баранку между городами и выбирает себе новых жертв.

Всё это в своей прошлой жизни я знал слишком хорошо. Знал уже и про добропорядочного семьянина Чикатило, идя по следу которого успеют пустить в расход невиновного. И про важняка из республиканской прокуратуры Белорусской ССР, из-за тупизны и карьерных амбиций которого поломают множество чужих судеб. Пока доберутся до настоящего зверя. Эта полуграмотная мразь, непонятно как пробравшаяся в следствие главной прокуратуры Белоруссии, так и осталась безнаказанной. Прежде всего, благодаря тому, что мразь эта партизанствовала во время войны.

Не только из гуманизма я всё это вспомнил. Но и из-за профессиональной злости. Потому что когда настоящий упырь годами ходит по земле, а государственная машина в это время торопливо суёт в свои жернова по отдельным эпизодам кого попало, это уже не ошибка. Это государственная преступная тупость. И торжество отчётной политики родного социализма. Нет, не должна правоохранительная система в своей деятельности руководствоваться какой-либо идеологией. Даже, если это самая передовая и прогрессивная марксистско-ленинская идеология. Законом, криминалистической наукой и здравым смыслом может, а идеологией нет!

И чем дольше я думал в этом направлении, тем меньше мне нравились наши добытые три эпизода. Не потому, что их было недостаточно для расстрела. Для расстрела Вите и одного хватило бы за его бесцветные глаза. Не нравилось потому, что для таких уверенных, будто на конвейер поставленных мерзостей, этих трёх эпизодов могло оказаться слишком мало. Для закрытия местного счёта и для благодарности от министра, их вполне достаточно. Но не для твёрдой уверенности профессионала. Который, к тому же, знает о «неведомых» ныне маньяках чуть больше временных аборигенов.