Вадим Агарев – Совок-17 (страница 20)

– Мы всё поняли, Владимир Васильевич! – послушно склонил я голову. – Это разумно и правильно. Мы с Антоном помолчим и перед Тютюнником пока хвалиться не будем.

– Не «правильно», а единственно разумно! – отрезал он. – Дальше. По июню и августу завтра же – дополнительные запросы по старым материалам. Поднимем и всë это дерьмо объединим в одно дело! Надо обязательно все детали выяснить. Какие там были экспертизы, может, кто-то есть из свидетелей… Опять же, что там с вещдоками?

– По июню у вас уже путёвка есть, – напомнил я еще об одной своей заслуге.

– Я это помню! – поморщился товарищ Колычев. – И да, согласен, это очень кстати. Я завтра допрошу Шабашова по уму. Не дай бог, он потом начнёт блеять, что это ты ему маршрут подсказал или дату.

– Не начнёт! – убеждённо возразил я.

Колычев посмотрел на меня с особой прокурорской жалостью. Которую следователи его ведомства иногда испытывают к чрезмерно уверенным из-за своей природной убогости операм.

– Все они у тебя не начинают ровно до той минуты, пока не увидят свою судьбу под расстрельной статьёй уголовного кодекса! Потом у них моментально наступает прозрение и начинается великое творчество. Во все инстанции жалобы шлют! На выбитые у них показания.

И тут спорить было не о чем. Я и сам это знал.

Он сложил листы, сунул их в картонную папку, а саму папку в сейф. И только после этого спросил:

– Ты Таисью-то и впрямь из барака вытащишь?

– Конечно, вытащу! – удивлённо вскинулся я, – Я её и так уже вытащил! Еще до поездки на тюрьму к Шабашову! Но я попробую её получше устроить. Жалко мне бабку, не подлая она.

– Куда ты её хочешь пристроить? – поднял брови следак. – В дом престарелых её не возьмут, у неё жильё своё есть.

– Нет, не в богадельню, есть у меня другой вариант, – уклонился я от прямого ответа. – Более приемлемый.

Он посмотрел на меня внимательно, но расспрашивать не стал. Оно и правильно. Не его это собачье дело…

– Хорошо. Только ты не тяни! Пока бабка ещё раз сама себе окончательный приговор не вынесла.

Колычев кивнул сам себе, словно бы что-то утверждая внутри своей головы.

После этого наступила та странная минута, когда дело уже резко пошло вперёд, а люди, которые его тащили, вдруг не знают, что делать с наступившей паузой. Самое трудное на этот день было сделано. Шабашов треснул. Какое-никакое, но его собственноручно написанное признание лежало в сейфе следователя.

Однако, как мне показалось, никакой радости никто из находящихся в этом кабинете не испытывал. Игумнов был слишком молод для такого рода удовлетворения. Он еще не был достаточно квалифицирован, чтобы трезво оценивать состоявшиеся подвижки по делу. Колычев, в свою очередь, уже мысленно находился в завтрашнем дне и там допрашивал фигуранта заново. А мне сейчас просто хотелось остаться одному и посидеть молча. Не думая ни об убиенных мальчишках, ни о том, как мне теперь правильнее обустроить Таисью.

Советник юстиции, видимо, уловил это общее зависание и неожиданно прорезался правильным решением.

– Ладно. Всё. На сегодня хватит. Антон, ты свободен! Завтра с утра не опаздывай, как твой напарник! И помни, про откровения Шабашова пока молчок! Всё, иди давай!

Игумнов поднялся, собрал бумаги и, бросив взгляд в мою сторону, вышел из кабинета. Когда дверь за ним закрылась, Колычев посмотрел на меня уже не как на оперативное приложение к делу, а как на человека, с которым сегодняшний день пришлось разделить до дна. И даже не поровну.

– Ты, конечно, Корнеев, редкий и циничный мерзавец! – доверительно сообщил он мне без злобы то, что мне и без него было давно известно. – Но, похоже, что как раз такой, как ты, мне и был нужен.

– Товарищ младший советник юстиции, я не понял, это вы меня сейчас так оскорбили? – впервые за всё время нашего общения произнеся слово «младший», с притворным удивлением вздёрнул я брови. – Или же вы меня таким образом похвалить пытаетесь? Если это второй вариант, то, ей богу, как-то уж слишком неуклюже у вас получилось!

– И то, и другое. Это я с умыслом поощрить тебя так выразился! – слегка набычившись, тяжело вздохнул товарищ Колычев, – Но ты, Корнеев, не особо обольщайся! Если завтра этот урод попробует сыграть назад, я тебе это всё ещё припомню!

– Да успокойтесь же вы, наконец, Владимир Васильевич! – устало отмахнулся я от сомнений следака. – Не сыграет он никуда!

– С чего это ты так уверен? – с тщательно скрываемой надеждой в глазах, усомнился прокурорский.

– Потому что я его не только просчитал, но еще и прочувствовал. Не будет он завтра буксовать. Не должен.

Колычев поморщился.

– Очень уж ты уверен в себе, Корнеев! – укоризненно покачал головой хозяин кабинета, – Ты же пацан еще совсем! Опыта у тебя никакого, а гонор и амбиции такие, будто у тебя лет двадцать выслуги за плечами!

Рассказывать этому товарищу, что выслуги у меня не двадцать лет, а все тридцать пять и даже больше, я посчитал излишним. Мало того, что не поверит, так еще и в дом для психических спровадит. А мне такого счастья точно, не надо!

Он ещё раз потёр лицо ладонью.

– Иди уже, Корнеев! Всё равно от тебя сейчас пользы никакой уже не будет. А я пока посижу, поработаю. Это вам с Игумновым за моей спиной хорошо, а у меня еще другие дела в производстве имеются. И по всем по ним сроки тикают! – произнеся сентенцию о сроках, старший следак горько и как-то по-бабьи, вздохнул.

Я вышел из здания прокуратуры. На улице было сыро, но не слишком прохладно. Я сел в машину, откинулся на спинку сиденья и только тогда позволил себе чуть выдохнуть.

Шабашов сломался. Старые эпизоды начали вылезать из своей архивной гнили в живое следствие. Таисью, кажется, тоже удастся оттянуть от края. Всё это вместе должно было бы радовать. Но не радовало. Потому что устал. Вчерашняя война с бабами. Таисья Шабашова со своей роковой верёвкой, ейный сын, которого я сегодня в очередной раз сломал неправедным путём. Потом еще этот Колычев со своей прокурорской чуйкой…. Хорошая, сука, сегодня у меня выдалась служба! Насыщенная.

И вот тут, когда я уже решил ехать домой, у меня в голове окончательно утвердилась мысль, которая до сей минуты просто смутно мелькала.

Я завёл двигатель и направил машину в сторону, где жила еще одна моя любимая женщина. Моя икряная Эльвира Юрьевна.

Как честный человек, я когда-то предложил ей замужество. Она отказалась. Причём отказалась мудрее, чем я в тот момент ожидал. Без демонстрации театральных эффектов и без глупого бабьего торжества. Просто сказала, что разница в возрасте у нас всё же слишком существенная. Не подходящая для счастливой семейной жизни. А другие, менее общественно значимые формы общения, нежели создание ячейки советского общества, нам и без ЗАГСа доступны. Я тогда даже слегка обиделся. Для виду, разумеется. Но с глубочайшим восхищением подумал, что баба, которая даже будучи в состоянии беременности, так трезво мыслит, уважения заслуживает немалого. С тех пор мы с ней спокойно общались и время от времени прелюбодействовали. К общему нашему удовольствию и, что самое главное, без лишних душевных терзаний.

Однако, время шло и Эльвира, как это ни странно, становилась всё больше, и больше беременной. И, стало быть, вопрос относительно дополнительной пары заботливых рук рядом с ней рано или поздно, но всё равно должен был встать. Причем, встать ребром! Именно в этой связи мне и пришло в голову, что Таисья, если без тупого бытового страха прикинуть свисток к носу, может оказаться в этой схеме не самым худшим вариантом. Соседи, включая вздорных барачных баб, слова про неё дурного не сказали. И жильё её я своими глазами видел. Бедно, но чисто и даже уютно. Значит, эта еще не старая старуха, женщина тихая и работящая. И детей она любит. Иначе нынешняя беда так бы её не раздавила. А она её раздавила. Да так, что Таисья решилась на самое страшное и сама в петлю полезла. Воспринимай она сложившуюся ситуацию по-другому, то просто забила бы на косые взгляды своих соседей по бараку. И переживала бы только за своего Витю. И самое главное – ей самой сейчас нужен не просто, и не столько угол подальше от прежних соседей. А смысл в оставшейся её жизни. Так что весь мой жизненный опыт и знание бабской натуры настырно подсказывают, что в нынешнем её положении возможность прислониться к другой одинокой бабе с младенцем будет важнее, чем просто бытовая устроенность.

Эльвира жила не так, чтобы далеко, но и не за углом. Доехал я быстро. Свет у неё уже горел. Значит, пока еще не спит. Или не может заснуть. Впрочем, всë равно ещё слишком рано для отхода ко сну. И не исключено, что как всякая беременная от меня мадам с непростым характером, она сейчас думает обо мне. Причем думает хуже, чем следовало бы. И, чем я того заслуживаю.

Открыла она не сразу. Сначала за дверью что-то передвинули, потом щёлкнул замок, потом дверь распахнулась, и на пороге появилась сама хозяйка. Босая и беременная. С распущенными волосами и с тем выражением лица, которое у женщин бывает только в двух случаях. Когда они для себя уже решили не убивать тебя на месте и сразу. Или, когда ещё не определились окончательно, впускать ли через порог.

– Надо же! – фыркнула Эльвира Юрьевна, окинув меня ироничным взглядом. – Какое неожиданное счастье! Сам Серёжа Корнеев к нам явился. Собственной персоной!