Вадим Агарев – Совок-17 (страница 19)

– Пиши внизу на каждой странице: «Написано собственноручно», потом ставь сегодняшнюю дату и подписывай каждый лист. Как в ведомости за зарплату. И тоже внизу, – велел я Шабашову.

Он всё написал и везде подписал. Криво, с лишним нажимом и коряво, но разборчиво. Фамилия в его подписи читалась, и этого было достаточно. Я аккуратно сложил исписанные листы в папку и поднялся.

– Всё, Витя. На сегодня ты своё отработал. Отдыхай!

Он посмотрел на меня снизу вверх.

– Ты… – начал он и запнулся.

– Что я? – не понял я злодейского посыла.

– Мать… Ты мать из барака, правда, вытащишь?

Я притормозил и всмотрелся в лицо Шабашова. Нет, в содеянном он не раскаялся. И не вспомнил о страданиях им убиенных ребятишек. Но то, что Витя всё же озаботился дальнейшей судьбой своей матери, мне понравилось.

– Вытащу! – подтвердил я свои обязательства по нашему с ним договору. – Если только ты мне сейчас здесь не наврал. И вместо правды не понаписал всякой херни. От которой завтра при допросе следователем откажешься.

Он мотнул головой. Не резко, а тяжело. Будто шея тоже устала держать его большую голову.

– Не наврал я там ничего, – еще раз и медленно покачал он головой из стороны в сторону, – Не буду я ни от чего отказываться! Один хер меня расстреляют… Вы ведь меня живым уже не оставите, я это знаю! – без злобы и даже как-то равнодушно всмотрелся он в моё лицо.

– Тогда вытащу! – глядя в бесцветные глаза выдернутого из людской толпы зверя, пообещал я, – В этом ты не сомневайся. Послезавтра, как выпишут с больнички, так я её и заберу. Пока в общаге поживёт. Со всеми удобствами жить будет, а не как в вашем гадюшнике с общей кухней и сортиром!

Сказав это, я вдруг почувствовал внутри себя неприятный холодок. И не столько от жалости к Таисье или, прости господи, к этому упырю. От высказанного вслух обязательства. Надо будет дополнительно еще подстраховаться. Тем более, что у меня еще со вчерашнего вечера в напрочь отбитом разуме забилась одна мыслишка. На первый взгляд, она вроде бы дикая. А, если отнестись к ней по-оперски, то есть, математически, то глупым авантюризмом от неё совсем не пахнет. Теперь бы еще, как в том анекдоте, дочку Рокфеллера уговорить на замужество с сибиряком Васей…

Я уже поднял руку, чтобы забарабанить кулаком в дверь, когда в голове полыхнула еще одна закавыка. Больше относящаяся к моей прошлой жизни. Я опустил кулак и обернулся к отрешенно поникшему Шабашову.

– Слушай, Витя, а не мог бы ты ответить мне еще на один вопрос? – впился я взглядом в его серое лицо. Стараясь не упустить ничего из его мимики, – Ты только не волнуйся и не бойся, любой ответ на твою судьбу никак не повлияет! – быстро добавил я, заметив, как напрягся упырь. И как в его, доселе мёртвых глазах, сверкнула звериная подозрительность. – Ты только ответь мне, пожалуйста, честно! Ответь мне, как на самом деле было!

– Спрашивай! – пожал он плечами, словно бы говоря, что куда уж хуже может для него быть…

– Скажи, Витя, а ты перед тем, как тех пацанят насиловать и убивать, ты их в животики целовал? – не отрывая взгляда от мутных зрачков нелюдя, во все глаза мониторил я его реакции.

– Ты чего?! – удивлённо вытаращил на меня свои белёсые зенки педофил и убийца. – На хера мне их было в животики целовать?!

Я с шумом через нос выпустил весь воздух, который до того втянул в себя. Похоже, что Витя не врёт.

– А ведь действительно, Витя! На хрена тебе было их еще и в животики целовать?! Ни к чему это тебе! Ты, Витя, оказывается еще далеко не самый гнусный упырь на этом свете! Ладно, Виктор Фëдорович, ты пока отдыхай, а я пойду, мне еще работать надо!

Я уже совсем безбоязненно повернулся спиной к Шабашову и забарабанил кулаком в крашеное железо двери.

Из СИЗО я вышел уже в обед. Когда баландёры из тюремной хоз-банды загремели по продолам своими тележками с арестантской жрачкой. Двор изолятора был мокрый, серый и пах тем, чем ему и положено пахнуть. Казённым домом, кирпичной сыростью и злым железом. А еще старым табачным перегаром и извечной арестантской тоской. Я постоял немного на крыльце, размял шею и только потом преодолел бетонные ступеньки, и пошёл к машине. В голове сидела тупая усталость. Но не та, после которой хочется лечь и сдохнуть. А та, что приходит, когда всё нужное вроде бы уже сделано. Но оттого почему-то становится не легче, а совсем наоборот.

По причине сумрачности осенней поры в некоторых окнах городской прокуратуры уже горел свет. В том числе светилось и окно младшего советника юстиции Колычева. Я это заметил ещё из машины, когда подъезжал к зданию. Как оказалось, Владимир Васильевич принадлежал к той породе следователей, которые после настоящего прорыва по делу не бегут домой с чувством выполненного долга. А, наоборот, оживают и жаждут новых свершений. Таким людям только дай ночью доказательную фактуру, крепкий чай и перспективу утром правильно положить фигуранта под протокол. И они самозабвенно готовы работать до рассвета. Пеняя лишь только на то, что не хватило заварки, а ночь оказалась слишком короткой.

У Колычева в кабинете был и Игумнов. Сидел он за столом напротив старшего следака. С ворохом бумаг и видом старательного, но растерянного студента. Которого с исторического факультета внезапно перевели в колбасный цех мясокомбината. И поставили на ответственную работу по закладке дорогостоящих специй в фарш.

Увидев меня, оба подняли головы.

– Ну? – спросил напрягшийся Колычев. Даже не предложив присесть. – Что?

Я молча достал из папки листы с каракулями Шабашова и положил ему на стол.

Он не подхватил их, нет. Взял спокойно. Но по тому, как у него дрогнули пальцы, я понял, моего возвращения он ждал с волнением. Игумнов тоже вытянул шею, но от вопросов он благоразумно воздержался.

Колычев прочитал первую страницу быстро. Потом вторую и уже медленнее. На третьей снял очки, протёр их платком, снова надел и перечитал последний ещё раз.

– Вот же сука! – произнёс он без выражения.

По всей видимости, это у него означало высшую форму профессионального одобрения. Не «молодец», не «хорошо сработано», а именно вот это сухое «вот сука». Значит, бумага легла на его мозг как надо.

– По всем трём? – спросил он.

– По всем трём, – ответил я. – Июнь, август и наш Саша Баунов. На которого мы с вами выезжали.

Игумнов шумно втянул носом воздух, будто хотел тоже что-то сказать, но и в этот раз сдержался. И правильно. Не пришло еще его время так запросто проявлять любопытство в кругу взрослых мужчин.

Колычев встал, прошёлся по кабинету и опять сел.

– Как он на разговор пошёл? – спросил он уже деловито. – Быстро сломался?

– Не сразу. Но как только я подвёл разговор к матери, он потёк. Сначала слабо, потом еще надавил и его прорвало.

– Что ты ему сказал?

– Правду. Что Таисью вытащили из петли. Что весь барак про его «подвиги» уже знает. Что в первый раз повезло, а во второй могут и не успеть. Или же просто-напросто не захотят успеть. И что если он хочет хоть в чём-то не до конца остаться скотом, то должен дать возможность своей матери оттуда съехать.

Колычев помолчал.

– А жёстко ты с ним, Корнеев! – с любопытством биолога уставился он на меня. – Не жалко? Ничего у тебя в душе не ворохнулось, когда ты его самоубийством матери шантажировал?

– А по-другому он бы не стал сотрудничать! – хмуро зыркнул я в прокурорские глаза. – Он упёрся бы, а вы в свою очередь перед своим прокурором изрядно взбледнули бы! Пришлось бы вам тогда злодею каждую мелочь солёным потом и обильной кровью доказывать! Долго и нудно! А соответственно, пришлось бы вам непременно в Москву за продлением сроков мотаться! – злобно оскалился я в ответ на душевные метания советника юстиции. В котором с какой-то радости вдруг прорезался гуманизм и человеколюбие, – И потом, Владимир Васильевич, а разве это не вы давеча подбивали меня на должностной подлог? Не вы ли понуждали меня склонить обвиняемого Шабашова к написанию повинной явки?

– Да ладно, ладно! Чего ты так расстроился-то, Корнеев?! – тут же сдал назад пятками и вошел в разум товарищ Колычев. – Это я так! В порядке рассуждений. Всё-таки, думаешь, не сломался бы он иначе?

– Сломался бы! – неожиданно для всех произнёс Игумнов. – Но не сегодня. И даже не завтра.

Мы оба посмотрели на него. Он заметно смутился, но всё же продолжил:

– Я в том смысле… он и до этого был уже на пределе. Но после матери – да. После матери, конечно, быстрее всё получилось.

Колычев прищурился.

– А ты, Игумнов, оказывается, не только отказные материалы в райотделе читать научился. Теперь еще и мыслить начал… Надо же, хоть ты и историк, а соображаешь!

Игумнов ничего не ответил, но уши у него слегка покраснели. Это потому, что молодой ещё. Похвала от следователя городской прокуратуры для юноши бледного, да со взором горящим из районной милиции, это почти как нежданный орден. Сразу же давит не только на мозг, но и на грудь. И потому портит осанку.

Колычев снова уткнулся в признательные каракули Шабашова.

– Значит так, – задумчиво промычал он. – Завтра с утра я его официально допрашиваю сам. До этого момента все молчим! Тютюннику доложите ровно столько, сколько ему нужно знать и не больше. Про это… – прокурорский следак накрыл ладонью рукопись упыря, – Про это никому ни слова! Никаких широких оперативных праздников, никаких рассказов в коридорах, никаких звонков наверх раньше времени. Я не хочу, чтобы за ночь половина города уже обсуждала старые эпизоды как раскрытые, пока у меня они ещё не сцементированы процессуально. Я вполне допускаю, что либо ваше руководство, либо моё раньше времени возбудится и уже сегодняшней ночью за фигуранта примутся! Вы хорошо поняли меня?! Никому!!