Вадим Агарев – Совок-17 (страница 21)

Глава 11

– Надо же! – фыркнула Эльвира, окинув меня почти сардоническим взглядом. – Какое неожиданное счастье нам привалило! Опять к нам Серёжа Корнеев заявился. Собственной персоной! Но почему-то без цветов и без шампанского… И даже без попытки сделать вид, что пришёл сюда просто так. Или даже по большой любви. Ладно уж, Корнеев, заходи, пока я не решила, что мне и без тебя хорошо.

Не вступая в объяснения или, не дай бог, в препирательства, я шагнул через порог, снял куртку и повесил её на вешалку. И только после этого мягко приобнял хозяйку дома.

– А ты, душа моя, как я вижу, с каждым месяцем становишься всё приветливее ко мне, – миролюбиво заметил я своей старшей подруге.

– Это не приветливость, ты не обольщайся! – спокойно ответила она. – Это поздняя беременность. То есть, гормональная неуравновешенность и жизненный опыт взрослой женщины. А не всегда радостный опыт, к сожалению, он только накапливается. К тому же приветливость к таким, как ты, у разумных баб выветривается довольно быстро. Разувайся. И ботинки свои ставь аккуратно. На улице уже сыро, а я сейчас не в том положении, чтобы с тряпкой по полу ползать!

Я и раньше по возможности избегал словопрений с моей любимой, но, отнюдь не покладистой самкой. Поэтому молча разулся, как было велено и пристроил обувку под вешалку. А Эльвира тем временем уже двинулась на кухню. И я, глядя ей в спину, опять поймал себя на мысли, что к её нынешней походке никак не могу привыкнуть. Не то чтобы её манера передвижения стала слишком медленной, нет. Но, что более осторожнее, это факт. Как у женщины, которая теперь перемещается в пространстве уже не одна, а вдвоём. Словно несёт внутри себя что-то хрустально-хрупкое и очень ценное. До родов моей подруге оставался примерно месяц, и сейчас это её состояние чувствовалось во всём. В том, как она придерживалась за косяк двери, встречая меня. В том, как чуть дольше обычного опускается на стул. И в том, как лишний раз не поворачивается слишком резко. И что удивительно – в моём восприятии всё это ни капли не делало её ни слабее, ни мягче. Просто у прежней её стремительности, злости и острого ума теперь появился еще, и большой живот. По пути я зашел в ванную и как следует вымыл руки. Трогать не продезинфицированными после посещения тюрьмы руками беременную женщину было бы преступно.

Кухня у Эльвиры по-прежнему была не аскетично-следовательская, но и совсем не московская. То есть, не какая-нибудь там вызывающе «стильная». Присущая состоятельной, но одинокой тётке бальзаковского возраста, уже хлебнувшей столичной жизни. Её кухня была просто жилая и удобная. На столе лежала раскрытая книга, стояла чашка с недопитым чаем, тарелка с резаными яблоками и зачем-то швейные ножницы. На подоконнике, накрытая блюдцем, трёхлитровая банка с венгерскими овощными солёностями. А еще сильно початая поллитровая баночка малинового, кажется, варенья. И наполовину развёрнутый свёрток с каким-то детским тряпьём. По всему судя, с детскими пелёнками. Которые, видать, кто-то приволок в порядке общественного умиления к будущему материнству мадам Клюйко. На плите мирно стоял чайник. И нигде никаких прежних папок, и прочей следственно-прокурорской бумажной дряни. Из-за нехватки времени, принесённой на дом со службы. Оно и правильно. Потому как уже не следователь-важняк Эльвира Юрьевна Клюйко передо сейчас мной была. А просто сильно пузастая и простоволосая беременная баба. Моя баба. Это, разумеется, если смотреть с той стороны, откуда на это дело смотрят нормальные особи мужеского пола. А не моралисты из товарищеского суда по месту службы.

– Садись! – распорядилась Эльвира, переставив чайник с плиты на стол. – И вот, что, Корнеев! Не надо тут делать лицо страдающего праведника! Которого недобрые люди сначала безосновательно и подло оболгали, а потом выгнали с комсомольского собрания!

Говорила она со мной саркастично и даже почти грубо. Но я-то уже достаточно хорошо изучил эту, не в меру эмансипированную, и всегда готовую к агрессивной обороне барышню. И потому хорошо видел, что вся её суровость, которую она мне сейчас демонстрирует, это не всерьёз.

Я сел и осторожно притянув тумбочкообразную подругу ближе, усадил её к себе на колени. Эльвира Юрьевна ничуть не воспротивилась этой моей блудливо-родственной вольности. Напротив, она по-хозяйски поёрзала налившимся упругостью седалищем, усаживаясь поудобнее. И слегка отстранившись, заглянула мне в глаза. А заглянув и что-то в них увидев, нахмурилась.

– Хотя да, по тебе видно, что день у тебя сегодня был дрянной. И я даже теперь уверена, что ты пришёл сюда не оттого, что соскучился до судорог… – с ярко выраженной насмешкой на всё еще привлекательном лице, продолжила разоблачать мою меркантильную сущность Клюйко. – Так что сегодня давай-ка обойдёмся без твоего обычного трёпа! Плетение словес ты лучше для своих малолетних куриц оставь! С ними-то у тебя это прокатит…

– Слушай, любимая, не знаю отчего, но с каждым днём своей непраздности ты становишься всё умнее и проницательнее! Я тебя и раньше-то побаивался, а сейчас и вовсе пребываю в тревожной растерянности! – я на секунду умолк и с восхищением заглянул в лицо женщины, – Да-да, Эля, я сейчас нисколько не шучу, ты же меня, как рентген, насквозь видишь! Видишь всю мою любовь к тебе неземную! И все желания мои срамные… – плотоядно скосил я глаза в прореху декольте на её халате. Заодно отметив, что прокурорские сиськи, как и задница, тоже стали почти на размер богаче.

– Нет, – покачала она головой, наливая чай. – Просто к твоим разноплановым физиономиям у меня уже выработался профессиональный иммунитет. Когда ты просто приходишь с блудом на уме, у тебя один вид и глаза совсем другие. Когда с бедой, то выглядишь уже иначе. Когда с просьбой, ты третий. А когда всё вместе, как сейчас, то совсем уж ни с чем не перепутаешь…

– Вот уж и не знаю, любимая, как к этим твоим словам отнестись! То ли обидеться мне на тебя следует и расплакаться от отчаянья? То ли, может, наоборот, возгордиться? Ты сама-то как считаешь? – стараясь выразить умильную влюблённость лицом, я в это же время огладил ладонью ядрёную задницу мадам Клюйко. Старшего следака по особо важным делам и при Генпрокуроре СССР, между прочим.

– Да было бы чем гордиться! – пренебрежительно хмыкнула Эльвира, проследив направление моего взгляда себе за пазуху. И абсолютно точно зная, что там я вижу её голые титьки, халат свой всё равно не поправила.

Что ж, пришлось мне и далее быть последовательным в своих низменных проявлениях. И следующие минут пять или более того, я увлеченно, и добросовестно оглаживал, и тискал филейные части прокурорши. Благо, что из-за близости объекта вожделения, мои руки легко дотягивались до всего, что в таких случаях может интересовать пылкого милицейского юношу. Действовал я неторопливо и с проявлением самого искреннего восхищения тем, что попадало в руки. Чтобы в разлаженном от гормональных неурядиц разуме Эльвиры Юрьевны не осталась ни малейших сомнений. В том, что мой кобелиный интерес и животная похоть по отношению к ней никуда не делись. Что, как преобладали они прежде в моём организме перед скудным и отбитым разумом, так не убавились, и по сию минуту.

– Ну? – Эльвира мягко прекратила мои посягательства на более откровенные поползновения, – Пей свой чай. И рассказывай!

Я сделал несколько глотков. Чай был крепкий, не слишком горячий и такой крепки, как надо. Та мелочь, которой в эту минуту мне, пожалуй, не хватало больше всего. И потому говорить я начал не сразу.

– Есть одна женщина, – изрёк я наконец. – Несчастная она, Эля, эта женщина. Очень несчастная!

Эльвира тут же откинулась от меня и посмотрела мне в глаза с тем выражением, с каким умные женщины смотрят на мужчин, решивших сказать заведомую правду в самой её обидной и неудобной форме.

– Ну, разумеется! – после тяжелого вздоха произнесла она. – Конечно. А я уж испугалась, что ты ко мне с чем-то новым пришёл. Нет, тогда всё в порядке. У тебя опять женщина! И, разумеется, несчастная. И её, как всегда, кроме тебя, спасать некому.

– На этот раз всё не так весело, душа моя! – попытался я сразу же пресечь все инсинуации. – Она вдвое старше тебя!

– А с тобой, Серёжа, никогда и не бывает весело по-настоящему. Только поначалу кажется, что весело, а потом почему-то всегда поплакать хочется!

Она помолчала и спросила уже суше:

– Возраст?

– Пятьдесят шесть, – честно озвучил я информацию, полученную от Игумнова. – Еще не исполнилось, насколько я знаю. Это значит, что, если полных, то пятьдесят пять. А, что?

Эльвира моргнула. И с непонятным выражением лица посмотрела на меня более внимательно.

– Господи! – покачав головой, молвила она. – Ты растёшь как личность, Серёжа! Раньше тебя хотя бы тянуло в менее возрастные бедствия.

– Не мели чепухи! Это не в том смысле! – до меня дошло, что имеет в виду Клюйко.

– Ну, слава богу! – вздохнула она. – А то я уже приготовилась к неприятному рассказу о победе твоего обаяния над пенсионной безысходностью. Тогда продолжай!

Я снова отпил чай. И на минуту задумался.

– Сын у неё влез в такую дрянь, после которой у этой тётки вся её жизнь разом превратилась в адову помойку. Ночью она попыталась повеситься. Соседи из петли вытащили. Успели. Сейчас лежит в больнице.