В. Сударенков – Онтопраксика. Нагуализм и будущее философии. Книга I (страница 15)

Дифферанс: Двигатель смысла, который невозможно увидеть

Сердцевиной дерридианской мысли является неологизм différance (с французским «а», неразличимым на слух). Это понятие, которое нельзя определить классически, ибо оно обозначает сам процесс, делающий любое определение возможным и невозможным одновременно. Différance – это гибрид двух значений французского глагола différer: «различать» и «откладывать».

1. Пространственное различение. Как и у Соссюра, значение существует лишь в сети различий. «Свет» – это то, что не «тьма», не «тяжесть», не «тишина». Но Деррида добавляет, что это различение – не статичное состояние, а активный, насильственный акт проведения границы. Чтобы нечто обрело смысл, нечто иное должно быть отброшено, подавлено, маргинализировано.

2. Временная отсрочка. Значение никогда не присутствует здесь и сейчас. Оно вечно откладывается, «скользит» по цепочке означающих. Поймать его – все равно что пытаться поймать тень. Что такое «дом»? Это крыша? Стены? Очаг? Безопасность? Воспоминание детства? Концепт из учебника по архитектуре? Значение «дома» постоянно ускользает, отсылая нас к другим понятиям, другим контекстам, другим воспоминаниям. Оно не присутствует, а лишь намекает на свое присутствие через бесконечную отсрочку.

Différance – это, таким образом, двигатель, который вращает вселенную смысла, но сам он не является ни смыслом, ни понятием, ни чем-то существующим. Он – условие возможности значения и одновременно условие его невозможности как чего-то стабильного и самотождественного. Это почерк, который мы можем увидеть только по его следам на бумаге, но никогда – в момент его написания.

Деконструкция на практике: как читать тексты против них самих

Что же делает деконструктор, вооруженный этим знанием? Он не «разбирает» текст на части, как механизм. Он вступает с ним в своего рода дзюдо, используя его собственную силу против него. Он ищет в тексте момент, когда его логика дает сбой, когда подавленное, маргинальное значение вдруг подрывает главный тезис.

Классический пример – деконструкция оппозиции «природа/культура». Западная мысль всегда рассматривала природу как нечто первичное, данное, а культуру – как вторичное, наложенное. Но что такое «природа»? Это концепт, созданный культурой! Само различение между природным и культурным является культурным актом. Деконструкция показывает, что каждый термин в бинарной оппозиции зависит от своего «другого» и содержит его в себе в подавленном виде. Природа не существует до культуры, она конституируется через нее.

Другой пример – понятие «дополнения» (supplément) у Руссо. Руссо противопоставляет «естественное» (речь, непосредственность) «искусственному» (письмо, которое он называет опасным дополнением). Но Деррида показывает, что сама «естественная» речь уже содержит в себе структуру письменности – отсрочку, отсутствие, возможность повторения. Письмо не просто добавляется к речи извне; оно было ее скрытым условием с самого начала. Таким образом, подавленный, маргинальный член оппозиции (письмо) оказывается структурно первичным.

Психологическое измерение: Травма, которую нельзя артикулировать

С точки зрения психологии, деконструкция находит поразительные параллели. Она работает как искусный терапевт, который слушает не только то, что говорит пациент, но и то, что он замалчивает, о чем говорит с оговорками, противоречиями, обмолвками. Симптом (например, фобия или навязчивое действие) – это и есть то «подавленное» текста бессознательного, которое прорывается наружу и подрывает сознательный, логичный нарратив, который пациент рассказывает о себе.

Более того, сама структура травмы соответствует логике différance. Травматическое событие не может быть полноценно пережито и ассимилировано в момент его совершения. Оно не «присутствует» в памяти как связная история. Оно существует лишь в виде отсроченных, фрагментированных следов – ночных кошмаров, телесных зажимов, непроизвольных воспоминаний-вспышек (flashbacks). Его значение вечно ускользает, оно не поддается прямой артикуляции. Психоанализ, по сути, и есть практика деконструкции ложного, цельного «Я» пациента, чтобы столкнуть его с его собственным неразрешимым, травматическим ядром.

Триумф и тупик: Философия как искусство подозрения

Триумф деконструкции был оглушительным. Она дала в руки гуманитариям инструмент невероятной мощи. Теперь можно было показать, что любой закон, любой политический манифест, любой научный труд, любой литературный текст содержит в себе внутренние противоречия, скрытые иерархии и подавленные голоса. Философия окончательно превратилась в «искусство подозрения», в бесконечную герменевтику недоверия.

Но за этот триумф пришлось заплатить страшную цену – цену тотального релятивизма и паралича воли. Если любой текст можно деконструировать, если любая позиция оказывается заложником своих же подавленных оппозиций, то как действовать? Как выбрать между одним политическим курсом и другим, если оба они в равной степени «нестабильны» и «логически несостоятельны»? Если «истины» нет, а есть лишь бесконечная игра интерпретаций, то фашистский дискурс оказывается ничуть не хуже гуманистического – он просто другая языковая игра. Деконструкция, начав как освободительная критика всех догм, сама превратилась в догму, объявившую, что за пределами текста и интерпретации ничего нет.

Взгляд из нагуализма: Тональ, пожирающий сам себя

С позиции нагуализма, проект Деррида – это апофеоз и одновременно агония Тоналя. Это описание мира, которое достигло такой степени рефлексивной сложности, что начало деконструировать само себя. Тональ, остров означенного, объявил войну самому понятию «острова», разоблачив все свои попытки обрести твердую почву как фиктивные. Это гигантский, саморазрушающийся акт интеллектуальной честности, который, однако, зашел в тупик, потому что не признает ничего, кроме самого себя.

Деконструкция блестяще показывает, что все наши описания мира – это конструкции, лишенные прочного фундамента. Но она останавливается перед последним, решающим шагом. Она не признает, что существует нечто до описания, до языка, до текста. Она отрицает Нагваль – немыслимую, неописуемую, но ощущаемую основу, из которой все описания возникают.

Практика нагуализма предлагает выход из этого тупика не через дальнейшую деконструкцию, а через радикально иной шаг – остановку мира. Если деконструкция – это бесконечное усложнение текста, то остановка мира – это приостановка самого процесса текстуализации. Это не создание нового, более «правильного» описания, а временный выход за пределы всякого описания в опыт прямого, невербализуемого восприятия энергии. Деконструкция говорит: «Всё – текст». Нагуализм отвечает: «Текст – это лишь одна, очень узкая полоса спектра. Есть целый океан за ее пределами, и к нему можно обратиться лицом, если перестать наконец читать».

Таким образом, триумф деконструкции обернулся ее собственным поражением. Она освободила мысль от тирании Логоса, но заточила ее в бесконечном лабиринте самореферентных зеркал. Она была необходима как горькое лекарство от метафизических иллюзий, но сама стала иллюзией того, что кроме иллюзий ничего не существует. И именно в этой точке предельного отчаяния от перспективы вечно скользить по поверхности смысла, никогда не касаясь дна, рождается запрос на то, что лежит по ту сторону текста.

4. Власть/Знание: Фуко и тотальный дискурс

Если Деррида показал, что текст не имеет дна, то Мишель Фуко продемонстрировал, что тексты – или, как он предпочитал говорить, дискурсы – имеют зубы. Они не просто плавают в безвоздушном пространстве интертекстуальности; они прорастают в плоть и кровь социальных институтов, формируют тела, калечат судьбы и производят саму реальность, в которой мы живем. Его концепция «власть/знание» (pouvoir-savoir) – это, возможно, самый трезвый и безжалостный анализ того, как абстрактные идеи превращаются в конкретные практики подчинения и как невинные, на первый взгляд, поиски истины оказываются переплетены с механизмами власти.

От суверенной власти к биовласти: Анатомия нового режима

Чтобы понять революционность Фуко, нужно увидеть, какую модель власти он отвергает. Классическая, «суверенная» власть – это власть монарха, который может сказать: «Вот моя межа, и всякий, кто ее переступит, лишится головы». Это власть отнимать жизнь, власть негативная, репрессивная, действующая через прямой запрет и публичную казнь.

Фуко же описывает рождение в XVII—XVIII веках совершенно иного типа власти – биовласти (biopouvoir). Это власть не отнимать жизнь, а управлять ей. Власть не над смертью, а над жизнью, над популяцией как биологическим видом. Ее интересует рождаемость, смертность, здоровье, гигиена, сексуальность. Она не говорит «умри», она говорит «живи» – но предписывает, как именно тебе следует жить, чтобы быть полезным, здоровым, продуктивным и нормальным членом общества.

Эта власть действует не через меч палача, а через бесчисленные и, казалось бы, благостные практики: сбор статистики, медицинские осмотры, санитарные нормы, образовательные программы, градостроительное планирование. Она рассеяна по всему социальному телу, воплощена в чиновниках, врачах, учителях, психологах. Ее идеальная метафора – паноптикум Иеремии Бентама: круговое здание тюрьмы, где надзиратель, находясь в центральной башне, может видеть всех заключенных, в то время как они не видят его. Заключенные, не зная, наблюдают ли за ними в данный момент, начинают внутренне дисциплинировать сами себя. Власть становится невидимой, но оттого – тотальной.