В. Сударенков – Онтопраксика. Нагуализм и будущее философии. Книга I (страница 14)

Людвиг Витгенштейн: От каркаса мира к языковым играм

Наш путь начинается с человека, который, возможно, больше любого другого философа XX века определил его интеллектуальный ландшафт. Людвиг Витгенштейн – фигура почти мифическая, аскет, инженер и гений, совершивший уникальный философский подвиг: он создал две радикально различные, но равно фундаментальные философские системы. И обе они были посвящены языку.

В своем раннем magnum opus, «Логико-философском трактате», Витгенштейн предстает перед нами как последний рыцарь идеала точности. Он ищет абсолютно ясный, незыблемый язык, который мог бы без искажений отразить логическую структуру мира. Знаменитый афоризм 5.6 – «Границы моего языка означают границы моего мира» – в этом контексте звучит не как приговор, а как программа. Мир – это совокупность фактов, а язык – их логическая картина. Если мы сможем очистить язык от метафизических бессмыслиц, построить его по строгим законам логики, как математику, тогда наша карта мира будет идеально соответствовать территории. В этой модели язык – это еще не тюрьма, а скорее совершенный оптический прибор, который, будучи правильно настроен, позволяет увидеть мир как он есть.

Но сам Витгенштейн стал первым, кто усомнился в этой стройной картине. Его поздняя философия, сконцентрированная в «Философских исследованиях», – это акт интеллектуального мужества, редкий пример того, как мыслитель публично и радикально пересматривает свои догмы. Здесь происходит коперниканский переворот: язык – не идеальная картина мира, а набор инструментов в ящике. Есть молоток, отвертка, клей, линейка. Каждый инструмент хорош для своего дела. Значение слова – это не его связь с объектом в мире, а его употребление в конкретной жизненной практике, в той или иной «языковой игре».

Что такое «языковая игра»? Это не развлечение, а целостная форма жизни, со своими правилами, целями и участниками. Команды на стройке, молитва в церкви, флирт в баре, научный диспут – все это разные языковые игры. Спросить «что такое время?» вне конкретной языковой игры (например, вне контекста физики или расписания поездов) – значит произнести бессмыслицу. Правила игры не являются чем-то абсолютным и неизменным; они вырабатываются в процессе и могут меняться. И главное – у этих игр нет внеязыкового фундамента. Нет той «прочной скалы», на которую надеялся ранний Витгенштейн. Мы движемся по зыбкой почве, опираясь на правила, которые сами же и создаем в процессе движения.

Здесь, в этой концепции, и рождается зародыш будущего лабиринта. Если значение рождается не из связи с миром, а из правил игры, то реальность начинает ускользать, заменяясь бесконечной цепью отсылок внутри самой языковой системы. Мы перестаем говорить о мире и начинаем играть в языке.

Фердинанд де Соссюр: Рождение значения из различия

Параллельно и независимо от Витгенштейна, в лингвистике совершается своя тихая революция. Швейцарский лингвист Фердинанд де Соссюр предлагает модель, которая станет краеугольным камнем всего последующего структурализма и постструктурализма. Он разделяет знак на две части: означающее (звуко-буквенный образ, например, слово «кот») и означаемое (понятие, ментальный образ кота).

Но главное открытие Соссюра в другом. Значение, утверждает он, рождается не из позитивной, внутренней сущности знака, и не из его связи с реальным объектом в мире. Оно рождается из различия. «Кот» – это «кот» только потому, что он не «пёс» и не «кит». Значение – это продукт системы, сетки различий. Оно негативно, реляционно и системно.

Давайте вдумаемся в радикальность этого подхода. Когда я говорю «дерево», в моем сознании всплывает не некий платоновский идеал дерева и уж тем более не конкретный тополь за моим окном. Всплывает концепт, который определен исключительно своим местом в сети других концептов: он не «камень», не «река», не «облако». Язык – это не номенклатура для мира, а автономная система плавающих дифференциалов. Соссюр отделяет язык (langue) – социальную, объективную систему – от речи (parole) – ее индивидуального воплощения. И именно система, а не индивидуальный опыт, является первичной.

Психологически это находит прямое подтверждение. Возьмите, к примеру, знаменитый феномен «слепого пятна» в восприятии цветов. У народа химба в Намибии есть несколько отдельных слов для оттенков зеленого, которые для носителя русского или английского языка выглядят как один цвет. И что удивительное, носители языка химба буквально видят эти оттенки по-разному, их мозг обрабатывает зрительную информацию иначе. Их языковая система буквально формирует их сенсорный опыт. Язык не описывает мир – он его фильтрует и структурирует на самом фундаментальном, доконцептуальном уровне.

Зародыш лабиринта

Так что же мы имеем к середине XX века? Два мощнейших интеллектуальных течения – поздний Витгенштейн и структурализм Соссюра – сходятся в одном, хотя и исходят из разных предпосылок.

1. Язык автономен. Его связь с миром «как он есть» проблематична, если не иллюзорна. Референция (связь слова с вещью) отходит на второй план, уступая место значению, которое определяется внутри самой системы.

2. Реальность конструируется. Наш опыт мира не является чистым, непосредственным данным. Он всегда уже пропущен через призму языковых категорий, грамматических структур, бинарных оппозиций (добро/зло, природа/культура, мужское/женское), которые мы воспринимаем как нечто само собой разумеющееся.

3. Нет точки Архимеда. Не существует некой внеязыковой, объективной позиции, с которой можно было бы оценить истинность наших высказываний. Мы всегда находимся внутри той или иной языковой игры, той или иной структуры.

Это и есть тот фундамент, на котором будет воздвигнут лабиринт зеркал. Витгенштейн и Соссюр показали, что стены нашей комнаты состоят из языка. Они были диагностами, трезвыми и точными. Но их последователи, очарованные мощью этого открытия, совершат роковую ошибку: они объявят, что кроме этих стен, ничего и нет. Они примут карту за территорию, меню – за обед, а бесконечное отражение зеркал – за подлинную глубину мироздания.

С точки зрения нагуализма, произошло нечто иное. Мы наблюдаем триумф Тоналя – того острова описания, который, достигнув невероятной сложности и изощренности, начинает отрицать само существование океана Нагваля, его породившего. Языковые игры Витгенштейна и структуры Соссюра – это описание самой сложной и тонкой работы тоналя по самоорганизации и самоподдержанию. Но это описание, возведенное в абсолют, становится ловушкой. Оно подобно тому, как если бы аквариумная рыбка, составив исчерпывающую науку о стекле, воде и водорослях в своем аквариуме, пришла к выводу, что весь мир исчерпывается ее аквариумом.

Следующий шаг был неизбежен. Если язык – это автономная система различий, не имеющая выхода к реальности, то что мешает нам деконструировать ее до основания? Что мешает показать, что любой текст содержит в себе семена собственного разрушения? Именно этим и займутся герои следующего раздела – Деррида и Фуко, архитекторы того самого лабиринта, в который мы сейчас готовимся войти.

3. Триумф деконструкции: Деррида и исчезновение присутствия

Если Витгенштейн и Соссюр заложили фундамент лабиринта, то Жак Деррида стал его гениальным и неутомимым архитектором. Его философия – это не просто очередная теория, это землетрясение, которое подрывает саму почву, на которой стояла западная мысль на протяжении двух с половиной тысячелетий. Деконструкция – его главное детище – это не метод в привычном смысле слова, не набор инструментов для анализа. Это скорее вирус, который, будучи внедрен в текст, обнажает его скрытые, часто постыдные механизмы работы, его внутренние противоречия и неразрешимые апории. Деррида не строил новые системы; он показывал, что любая система изначально обречена на провал, ибо построена на подавлении собственной нестабильности.

Критика логоцентризма: Нет ничего под солнцем, кроме текста

В основе всей западной метафизики, утверждает Деррида, лежит «логоцентризм» – неистребимая вера в некий прочный, внеязыковой центр смысла, в Присутствие. Этим центром в разное время выступали Бог, Разум, Истина, Cogito, Материя, Трансцендентальный Субъект. Этот центр придает системе устойчивость, служит точкой отсчета, гарантом смысла. Он – то солнце, вокруг которого вращаются все планетарные системы философских понятий.

Деррида объявляет этому солнцу войну. Он показывает, что этот центр – иллюзия, необходимый для функционирования системы фантом. На самом деле, центр парадоксален: он должен быть частью системы, которую структурирует, и одновременно находиться вне ее. Он должен быть трансцендентным. Любая попытка описать его, помыслить его, втягивает его в игру языка, лишая статуса неприкасаемого абсолюта. Таким образом, логоцентризм – это метафизическая тяга к стабильности, к наличию (presence) некой исходной, самотождественной истины.

Но Деррида идет дальше. Он заявляет: «Il n’y a pas de hors-texte» – «Нет ничего вне текста». Этот афоризм часто понимают превратно, как утверждение, что книг не существует. Нет, он означает нечто более радикальное: нет никакого доступа к реальности, который не был бы уже опосредован знаковыми системами, контекстами, следами других значений. Мы обречены иметь дело не с вещами, а с текстами о вещах, которые, в свою очередь, являются текстами о других текстах. Референция – прямая связь слова с вещью – уступает место интертекстуальности – бесконечной игре отсылок одного текста к другому.