В. Сударенков – Онтопраксика. Нагуализм и будущее философии. Книга I (страница 13)

Последствия: новая карта для мысли

Каковы же последствия этого сдвига для будущего философии и нашего самопонимания?

1. Примирение науки и опыта. Нагуализм не отрицает науку; он помещает ее в более широкий контекст. Научное познание предстает как могущественный, но частный способ сборки мира – способ, идеально работающий в пределах тоналя, но бессильный перед лицом Нагваля. Наука описывает структуры реальности, тогда как онтопраксика открывает доступ к ее потенциальности. Они перестают быть врагами и становятся взаимодополняющими путями исследования.

2. Преодоление экзистенциального отчуждения. Осознание себя не как «призрака в машине», а как энергетического поля, способного к трансформации, радикально меняет переживание собственного бытия. Психосоматические расстройства, это живое воплощение картезианской раны, перестают быть загадкой. Они становятся сигналами о конфликтах и фиксациях в нашей энергетической конфигурации, которые можно распознать и изменить. Ответственность за свою реальность перестает быть бременем и становится актом силы.

3. Этика, рожденная из единства. Если раскол между «мной» и «другим», «человеком» и «природой» является иллюзией определенной сборки, то этика, основанная на этом расколе, оказывается хрупкой. Онтопраксика открывает путь к этике, проистекающей из прямого восприятия энергетического единства всего сущего. Забота о другом и о планете становится не социальным долгом, а естественным следствием видения мира как единого живого целого, частью которого являешься и ты сам.

Приглашение к путешествию

Эта глава, как и вся книга, задумана не как конечный вывод, а как отправная точка. Мы завершили диагностику одной из самых глубоких болезней западной мысли. Мы указали на аптечку, в которой лежит не панацея, а инструменты для выздоровления – инструменты онтопраксики.

Картезианская рана была необходимой стадией взросления, болезненным, но важным актом самоосознания. Однако пора снять повязки и обнаружить, что шрам – это лишь память о старой травме, а не сама травма. Пора сделать следующий шаг: выйти из тюрьмы, которую мы сами истолковали как дом.

Философия будущего, если у нее есть будущее, не может оставаться лишь дискурсом. Она должна стать путем, методом, практикой трансформации. Она должна рискнуть покинуть проторенные тропы интерпретации и отважиться на прямое восприятие неизреченного. Это путешествие не для слабых духом. Оно требует интеллектуальной честности, чтобы признать тупик, и мужества воина, чтобы сделать первый шаг в неизвестность.

Но тот, кто решается на этот шаг, обретает не новые ответы на старые вопросы, а нечто бесконечно более ценное – саму способность задавать новые вопросы из нового, более обширного и свободного места. И первый из этих вопросов, эхо которого будет звучать во всех последующих главах, таков: если реальность – это не данность, а сборка, то какую реальность ты выберешь собрать завтра?

Глава 3. Лабиринт зеркал: постмодернизм и тотальный конструкционизм

1. Вступление: от метафизики к лингвистике – новый поворот винта

Представьте себе заключенного. Но не того, кто томится в каменном мешке с решеткой на окне, а того, кого много лет назад поместили в идеальную, белую, стерильную комнату. Сначала он бился о стены, искал щели, скрытые механизмы – тщетно. Стены были монолитны, без единого шва. Прошли годы. Отчаявшись найти выход, он начал изучать саму поверхность этих стен. И обнаружил, что они – не просто белые; при определенном освещении на них проступают тончайшие, изощреннейшие узоры, фрески невероятной сложности. Он стал разгадывать их логику, находить взаимосвязи, расшифровывать скрытые послания. Это занятие поглотило его целиком. Он составил каталоги, написал трактаты о символизме этих орнаментов, разработал целую науку о стенах своей камеры. И в конце концов, он пришел к выводу, блестящему и неопровержимому: эти стены – это и есть вся вселенная. Выхода не существует, потому что нет ничего, что можно было бы назвать «вне». Есть лишь бесконечно сложный, самодостаточный Узор.

Этот заключенный – западная философия второй половины XX века. А его комната – это язык.

Наше путешествие по лабиринтам сознания привело нас от печи Декарта, где был заключен первый пакт с дьяволом дуализма, к новому, еще более изощренному заточению. Если картезианская рана разделила реальность на «призрака» и «машину», заперла сознание в черепной коробке и заставила его с тоской взирать на недостижимый внешний мир, то следующий виток философской мысли совершил поистине гениальный и самоубийственный маневр. Он объявил, что самой коробки не существует. Нет ни «внутри», ни «снаружи». Есть лишь бесконечная игра языковых конструктов, текстов, нарративов и дискурсов, которые отсылают друг к другу в вечном, самодовлеющем карнавале смысла.

Это и был «лингвистический поворот», кульминацией которого стал постмодернизм. Отчаявшись найти мост между res cogitans и res extensa, философия в лице своих самых ярких представителей – от позднего Витгенштейна до Деррида и Фуко – решила проблему радикально: она упразднила реальность как референт. Вместо того чтобы пытаться соотнести хрупкие конструкции ума с неуловимым миром «самим-по-себе», она сосредоточилась на анализе самих этих конструкций. Если уж нам суждено быть вечными узниками языка, давайте же сделаем нашу тюрьму предметом самого пристального изучения! Давайте опишем ее архитектуру, механизмы работы ее дверей, которые никогда не отворяются, и зеркал, которые отражают лишь друг друга.

Это был поворот от метафизики к лингвистике, от онтологии к герменевтике, от вопроса «что есть?» к вопросу «как устроено наше говорение об этом?» И надо отдать должное – в рамках своей парадигмы это был шаг колоссальной мощи и освобождающей силы. Постмодернизм стал философским супер-эго, безжалостным критиком всех и всяческих «больших нарративов» – будь то религия, наука, прогресс, разум или история. Он обнажил механизмы власти, скрытые в самом языке, показал, как дискурс конструирует наши идентичности, наши желания, саму нашу реальность. Он был подобен психоаналитику, который раскрывает пациенту, что его «глубинное», «естественное» «Я» – всего лишь продукт семейных драм, социальных условностей и языковых игр.

Но, как это часто бывает с блестящими диагностами, прописанное им лекарство оказалось хуже болезни. Провозгласив «смерть субъекта» и «конец больших нарративов», постмодернизм не оставил человеку ничего, кроме ироничной игры в обломках прежних смыслов. Он блестяще продемонстрировал, что стены тюрьмы сделаны из языка, но, ослепленный собственным триумфом, объявил, что за этими стенами – пустота. Лабиринт зеркал, в котором каждое зеркало отражает другие зеркала, создавая иллюзию бесконечной глубины, был принят за единственно возможный космос.

В этой главе мы проследим этот путь – от тревожных прозрений Витгенштейна о границах нашего мира, совпадающих с границами нашего языка, до радикального шага Деррида, заявившего, что «нет ничего вне текста», и до тотализирующих анализов Фуко, показавшего, как дискурс производит саму ткань социальной реальности. Мы восхитимся интеллектуальной мощью этого проекта и с беспощадной ясностью вскроем его экзистенциальный тупик.

Ибо в конечном счете, за всем этим философским блеском скрывается простая, почти детская тоска – тоска по чему-то настоящему, по опыту, который не был бы сразу же поглощен и расчленен машиной интерпретации. По вкусу яблока, который был бы просто вкусом, а не «дискурсом о яблоке», «конструктом вкусового восприятия» или «симулякром воспоминания о первом грехопадении». По молчанию, которое предшествует слову. По прямому контакту с миром, каким он был до того, как мы его назвали.

Именно здесь, в этой точке предельного отчаяния мысли, задыхающейся в собственных конструкциях, мы снова обратимся к нагуализму. Он предложит нам шокирующе простой, почти кощунственный с точки зрения постмодернистского канона ход. Он не станет спорить с постмодернизмом на его поле, оспаривая одни интерпретации другими. Вместо этого он предложит выйти из комнаты с зеркалами. Не через дверь (ибо двери там и впрямь нет), а через сдвиг самого способа восприятия – сдвиг точки сборки. Он напомнит нам, что прежде чем стать текстом, мир был энергией. Прежде чем быть описанным, он – воспринимался. И этот акт непосредственного восприятия, свободный от диктата языка и дискурса, все еще доступен нам. Он называется остановка мира.

Итак, приготовьтесь войти в лабиринт. Это, пожалуй, самая изощренная и красивая из всех философских тюрем, когда-либо построенных человеческим гением. Но наша цель – не заблудиться в ней с восхищением, а найти в ней трещину – ту самую, что ведет не к очередному зеркальному коридору, а к тишине за его пределами.

2. Предтечи: Язык как граница мира

Прежде чем войти в ослепительный и запутанный лабиринт постмодернизма, мы должны разобрать его фундамент. Как любое грандиозное интеллектуальное сооружение, он не возник на пустом месте. Его стены были возведены мыслителями, которые с беспощадной точностью указали на первичный материал, из которого сложена наша реальность – на язык. Их прозрения были подобны первому удару молотка по зеркалу: трещина пошла именно оттуда.