Дискурс как система производства реальности
И здесь мы подходим к сердцевине теории Фуко. Знание (savoir) – это не нейтральное отражение предзаданной реальности. Оно является продуктом дискурсивных практик – правил, которые определяют, что может быть сказано по определенному вопросу, кем, в какой форме и с какими последствиями. Дискурс – это не просто речь; это система, которая производит объекты, о которых можно говорить. Не существует «безумия» самого по себе, пока дискурс психиатрии не конституирует его как объект научного изучения, не классифицирует его, не описывает его симптомы и не выделяет его из континуума человеческого поведения.
Таким образом, Власть и Знание неразделимы (отсюда и дефис в понятии «власть-знание»). Власть производит знание, а знание, в свою очередь, легитимирует и усиливает власть. Не существует власти без дискурса, который ее рационализирует и оправдывает, и не существует знания, которое не было бы вплетено в отношения власти.
Давайте рассмотрим это на трех ключевых для Фуко примерах-лабораториях:
1. Психиатрия и рождение «безумца».
В Средневековье и эпоху Возрождения «безумец» мог быть юродивым, одержимым, провидцем или просто маргиналом. С рождением клиники в XIX веке дискурс психиатрии конституирует его как больного. Его экзистенциальный бунт, его инаковость переводятся в регистр симптомов, диагнозов и прогнозов. Власть врача заключается не только в том, чтобы запереть его, но и в том, чтобы истолковать его, навесить на него ярлык, вписать его жизнь в историю болезни. Знание о безумии (его классификация) дает власти над безумцем легитимность, а практика изоляции и «лечения» дает психиатрии новый материал для производства знания. «Душевнобольной» – это не естественная категория, а продукт этого союза власти-знания.
2. Тюрьма и производство «преступника».
Фуко в «Надзирать и наказывать» начинает с шокирующего описания публичной казни – театра суверенной власти. А затем показывает, как ее сменяет совсем иной механизм – тюрьма с ее расписанием, надзором, трудом и экзаменами. Целью становится уже не покарать тело, а исправить душу. Преступник конституируется не просто как нарушитель закона, а как девиантная личность, чья психика, биография и среда подлежат изучению и коррекции. Криминология, психология, социология производят знание о «преступном типе», а пенитенциарная система использует это знание для управления им. Преступник – это не тот, кто совершил преступление; это тот, кого дискурс криминологии и институт тюрьмы определили и создали как преступника.
3. Сексуальность и конституирование субъекта.
Общепринято считать, что викторианская эпоха была эпохой подавления сексуальности. Фуко утверждает обратное: это была эпоха невиданной дискурсивной интенсификации сексуальности. О ней не молчали – о ней говорили, писали, ее классифицировали, ее делали объектом медицинских, педагогических, психиатрических исследований. Появились «гомосексуалист», «нимфоманка», «извращенец» – не как грешники, а как типы личности, субъекты со своей особой, достойной изучения природой. Власть производила все новые и новые виды сексуальности, чтобы ими управлять. Сам акт исповеди, перенесенный из религиозной в медицинскую и психоаналитическую сферу, заставлял человека постоянно высказывать правду о своем желании, тем самым конституируя его как «сексуального субъекта». Мы стали обществом, одержимым признанием в своих желаниях, веря, что в этом признании – ключ к нашей подлинной сущности. Но, по Фуко, эта «сущность» и была создана самим дискурсом, который принуждал нас ее искать и высказывать.
Психологическое измерение: Интериоризация надзирателя
С точки зрения психологии, анализ Фуко объясняет механизм формирования супер-эго в масштабах всего общества. Паноптикум – это не просто тюремная архитектура; это метафора нашего ментального устройства. Мы все – и надзиратели, и заключенные в одном лице. Мы с детства усваиваем «нормальные» модели поведения, сексуальности, здоровья, успеха. Мы сами начинаем надзирать за собой, испытывать чувство вины за свое «несоответствие», стремиться к самодисциплине и самокоррекции. Психолог в кабинете, проводя тесты и ставя диагнозы (СДВГ, депрессия, биполярное расстройство), является агентом этой власти-знания. Он не просто помогает; он каталогизирует, нормализует и индивидуализирует – прикрепляет к человеку ярлык, который одновременно и объясняет его страдания, и закрепляет его за ним как за его личной проблемой, отвлекая от социальных и политических ее причин.
Клиент, жалующийся на экзистенциальную пустоту, сегодня с большой вероятностью получит диагноз «депрессия» и рецепт на антидепрессанты. Его страдание будет переведено в биохимическую плоскость. Это не значит, что помощь неэффективна; это значит, что дискурс психиатрии мощно определяет, что считается страданием и как с ним следует бороться, часто исключая из рассмотрения вопросы смысла, отчуждения или социальной несправедливости.
Сила и слабость: достижения и тупики анализа Фуко
Сила теории Фуко неоспорима. Она дает нам острый критический инструмент для вскрытия идеологических механизмов, скрытых в самых, казалось бы, объективных и гуманных институтах. Она показывает, что наша «свобода» зачастую является продуктом тонких стратегий управления, а наша «индивидуальность» – результатом мощных процессов индивидуализации.
Однако и здесь нас поджидает тупик. Если власть вездесуща, если она пронизывает все дискурсы, включая язык критики, то где место для сопротивления? Фуко в поздних работах говорил о сопротивлении как имманентном следствии самой власти – там, где есть власть, есть и сопротивление. Но его теория оставляет мало надежды на возможность подлинно свободного действия, не захваченного логикой власти-знания. Мы оказываемся в ситуации вечной партизанской войны без ясной цели и без представления о том, что может лежать по ту сторону этой войны.
Кроме того, возникает проблема реальности. Если лес вырубают, а постмодернистский философ видит в этом лишь смену «дискурса об экологии» на «дискурс об экономическом развитии», то куда девается сам лес? Куда девается физическая боль голодного человека, если ее можно описать как «дискурс голода»? Фуко рискует повторить ошибку идеалистов, объявив дискурс единственной реальностью.
Взгляд из нагуализма: Социальный Тональ и его стратегии
Для нагуализма анализ Фуко – это блестящее и исчерпывающее описание работы социального Тоналя. Тональ – это остров описания, и Фуко с непревзойденной точностью показал, как этот остров поддерживает свою целостность и подавляет любые попытки его покинуть. Дискурсы, институты, нормализующие практики – все это инструменты, с помощью которых социальный тональ «собирает» реальность, удобную для его воспроизводства. Он создает «нормального человека» так же, как шаман своего племени создает картину мира, – через сильное, коллективно разделяемое описание.
Но нагуализм идет дальше Фуко. Он соглашается, что наша обычная реальность – это конструкт, пронизанный властью. Однако он утверждает, что существует возможность не столько сопротивляться этой власти на ее поле (что, как показывает Фуко, лишь усиливает игру), сколько сдвинуться из этой сборки вовсе.
Практика сталкинга – это искусство видения этих социальных конструкций, этих дискурсивных петель, и осознанного маневрирования внутри них, без полной идентификации с ними. А практика остановки мира – это радикальный уход из поля дискурса в целом, временное разрушение самой ткани социального тоналя для контакта с Нагвалем – с той самой «энергией», которая не подвластна никаким дискурсам и никаким системам власти-знания.
Таким образом, Фуко дает нам безупречную карту тюрьмы. Он показал нам каждого надзирателя, каждый замок, каждую систему слежения. Но он оставил нас внутри, считая, что снаружи – пустота. Нагуализм же шепчет на ухо: карта – идеальна. Но ты можешь научиться проходить сквозь стены.
5. Лабиринт зеркал: сильные и слабые стороны конструкционизма
Мы вошли в лабиринт, тщательно изучили его устройство и восхитились гениальностью его архитекторов. Теперь пришло время остановиться и ощутить на себе последствия жизни в этом блестящем сооружении. Постмодернистский конструкционизм – эта идея, что реальность есть продукт дискурсов, языковых игр и социальных практик – не является просто академической теорией. Это экзистенциальная позиция, ментальная атмосфера, которой мы вынуждены дышать. И как любая атмосфера, она может быть как живительной, так и ядовитой. Ее сила освобождала, ее слабость – парализовала.
Сила: Освобождающая сила сомнения
Давайте отдадим должное тому оглушительному освободительному заряду, который нес в себе конструкционизм. Это был философский эквивалент Великой французской революции, снесшей Бастилию «естественного», «предданного» и «неизменного».
* Разоблачение идеологий. Конструкционизм дал в руки критиков универсальный ключ. Внезапно стало очевидно, что «нормальная семья», «естественные гендерные роли», «объективная история» или «научная раса» – это не божественные или природные установления, а исторически сложившиеся конструкции, служащие чьим-то интересам. Феминизм получил мощнейший инструмент, показав, что патриархат – не биологическая данность, а дискурсивно-социальный конструкт.
