В. Сударенков – Онтопраксика. Нагуализм и будущее философии. Книга I (страница 17)

* Критика науки. Была подорвана наивная вера в науку как в зеркало природы. Стало ясно, что научные теории – это не чистые отпечатки реальности, а модели, сформированные в определенных парадигмах (Кун), зависящие от метафор и риторических стратегий. Это не умаляло эффективности науки, но заставляло задуматься о ее границах и о тех ценностях, которые она неявно пропагандирует.

* Демократизация истины. Истина была низвергнута с пьедестала. Если истина – это продукт дискурса, а не откровение, то у маргинальных групп – угнетенных классов, колонизированных народов, меньшинств – появляется право на собственный голос, на свою «истину». Монополия сильных мира сего на определение того, что есть реальность, была поставлена под сомнение.

В терапевтическом кабинете это проявилось как переход от патерналистской модели («врач знает лучше») к сотрудничеству. Нарративная терапия, например, прямо построена на идее, что личность и ее проблемы – это не объективные сущности, а истории, которые человек рассказывает о себе. Изменив нарратив, можно изменить реальность. Это давало клиенту невиданную прежде силу и агентность.

Слабость и тупик: Три лика Медузы

Однако, взглянув в лицо Медузе конструкционизма, многие обнаружили, что начинают каменеть. Три ее взгляда породили три фундаментальные проблемы, заведшие мысль в экзистенциальный тупик.

1. Бесконечная регрессия: В поисках твердой почвы.

Если всё – конструкт, то что такое сам конструкционизм? Это не открытие, а лишь еще один дискурс, еще одна языковая игра, претендующая на описание. Она ничем принципиально не лучше и не истиннее любого другого. Критика картезианского «cogito» оборачивается бумерангом: деконструируя все основания, конструкционизм подпиливает сук, на котором сидит. Мы оказываемся в ситуации, которую философ Барри Аллен назвал «эпистемическим свободным падением»: нет земли под ногами, нет критериев, чтобы отличить надежное знание от простого мнения. Это приводит к интеллектуальному нигилизму, где любая позиция одинаково необоснованна.

2. Релятивизм: Этическая пропасть.

Это самый опасный и часто обсуждаемый тупик. Если нет трансцендентного критерия Истины и Добра, то на каком основании мы можем осудить фашизм, расизм или любое другое отвратительное мировоззрение? С точки зрения последовательного конструкционизма, фашистский дискурс – это просто другая языковая игра, альтернативный способ сборки реальности. Любая попытка его критиковать будет опираться на ценности другого дискурса (например, гуманистического), который столь же условен. Возникает паралич моральной и политической воли. Мы становимся зрителями на пире тиранов, способными лишь на ироничную деконструкцию их риторики, но не на реальное сопротивление, ибо для сопротивления нужна вера в нечто, что действительно хорошо, а не просто является нашей локальной конструкцией.

3. Исчезновение реальности: Забвение плоти мира.

Это, пожалуй, самый экзистенциально мучительный аспект. Сводя всё к дискурсу, конструкционизм совершает онтологическое насилие над миром. Лес вырубают, но для постмодернистского теоретика это лишь «смена дискурсов». Голодный ребенок плачет, но его боль интерпретируется как «дискурс голода». Физическое насилие становится «перформативным актом». Реальность отчаяния, боли, любви, телесного опыта – всё это растворяется в тонкой паутине интерпретаций.

В психологии это приводит к любопытному парадоксу. Клиент приходит с панической атакой – с дрожью, учащенным сердцебиением, удушьем. Конструкционистски ориентированный терапевт может начать работать с «нарративом тревоги». Но сама телесность паники – этот животный ужас, который не сводим к словам, – часто упускается из виду. Мы забываем, что человек – это не только текст, но и плоть, не только дискурс, но и биология, не только язык, но и молчание, предшествующее ему. Конструкционизм, борясь с картезианским дуализмом, впал в свою собственную форму идеализма, объявив материю, тело и боль иллюзиями.

Психологический портрет обитателя лабиринта

Каков же психологический профиль человека, полностью принявшего конструкционистскую картину мира? Это часто блестящий, эрудированный, ироничный интеллектуал. Но за этим блеском скрывается глубинная экзистенциальная усталость.

* Преобладание иронии над вовлеченностью. Прямое, искреннее высказывание становится невозможным, ибо оно сразу же деконструируется как наивное. Ирония становится единственно возможным модусом существования, защитной оболочкой от ответственности за свои слова.

* Паралич воли. Если все проекты в равной степени необоснованны, зачем что-либо предпринимать? Развивается то, что психологи называют «learned helplessness» – выученная беспомощность, но уже не на индивидуальном, а на метафизическом уровне.

* Эпистемическая тревожность. Постоянное сомнение во всем, включая основания собственной идентичности, порождает глубокую, фоновую тревогу. «Кто я, если мое „Я“ – всего лишь набор сменяемых нарративов?»

Это состояние прекрасно диагностировал еще сам Ницше, предтеча постмодерна: «Кто убьет Бога, должен сам стать Богом». Но конструкционизм убил Бога и вместо этого предложил нам вечно скользить по зеркальной поверхности, не в силах стать ничем.

Взгляд из нагуализма: Тональ, объявивший себя Богом

С позиции нагуализма, ситуация выглядит иначе, но не менее драматично. Постмодернистский конструкционизм – это кульминация, апофеоз и окончательная победа Тоналя. Тональ, этот остров описания, достиг невероятной степени самосознания. Он не просто описывает мир – он объявил, что мир и есть его описание. Он досконально изучил собственные механизмы, картографировал каждый свой уголок и пришел к выводу, что за его пределами – пустота. Он, по сути, объявил себя Богом.

Нагваль – неописуемое, немыслимое, чистая энергия и потенциальность – был объявлен несуществующим. Лабиринт зеркал – это и есть Тональ, замкнувшийся сам на себя. Каждое зеркало отражает другие зеркала, создавая иллюзию бесконечной глубины, но не имея выхода вовне. Это самодостаточная, самореферентная система, празднующая собственную сложность и отрицающая то, что ее породило.

Именно поэтому все попытки найти «выход» из лабиринта средствами самого лабиринта (новая теория, более изощренная деконструкция) обречены на провал. Это все равно что пытаться вычерпать океан с помощью стакана, который является частью этого океана.

Практика как ответ: Остановка мира

Что же предлагает нагуализм в качестве альтернативы? Не новую теорию, не очередное «описание». Он предлагает праксис. Радикальный шаг, который заключается не в том, чтобы по-новому интерпретировать зеркала, а в том, чтобы разбить их.

Этим шагом является остановка мира (parar el mundo).

Если постмодернизм – это бесконечное усложнение и умножение интерпретаций (внутренний диалог, доведенный до абсолюта), то остановка мира – это приостановка самого процесса интерпретации. Это не создание нового, более «правильного» описания, а временный выход за пределы всякого описания. Это практика тотального молчания ума, которая позволяет восприятию обратиться к тому, что было до языка, до понятий, до дискурса – к прямому, невербализуемому потоку энергетического осознания.

В этом акте лабиринт зеркал рушится не потому, что его деконструировали, а потому, что мы перестали в нем участвовать. Мы обнаруживаем, что были не узниками, а добровольными пленниками, принявшими игру за реальность. И это открытие – не интеллектуальное, а опытное, телесное, энергетическое – является единственным подлинным выходом из тупика, в который завела нас блестящая, но самопожирающая мысль постмодерна.

6. Взгляд из нагуализма: Тональ, объявивший себя Богом

Продиагностировав болезнь западной мысли – от картезианской раны до постмодернистского лабиринта – мы подходим к моменту радикальной терапевтической интервенции. Нагуализм предлагает не просто еще один диагноз и не очередное философское «лекарство» в виде новой системы. Он предлагает отбросить костыли и начать ходить самостоятельно – через практику, через прямой опыт, через то, что мы называем онтопраксикой. С его точки зрения, вся многовековая драма европейской философии – это драма Тоналя, достигшего невероятной изощренности, но впавшего в два фундаментальных заблуждения: он принял свою конструкцию за всю полноту реальности и возвел свой инструмент – язык – в ранг единственного онтологического принципа.

Диагноз: Тональ, заглядевшийся на собственное отражение

Поздний Витгенштейн, Соссюр, Деррида, Фуко – все они, с точки зрения нагуализма, были гениальными картографами. Но они составляли карту одной и той же местности – местности под названием Тональ. Они с изумительной точностью описали его ландшафт: языковые игры, дискурсивные практики, структуры различий, механизмы власти-знания. Их величайшая заслуга в том, что они показали: наш привычный мир – это не «данность», а мощный, коллективный конструкт.

Однако их роковая ошибка заключалась в том, что, увлекшись совершенством своей карты, они объявили, что территории не существует. Они были подобны топографам, которые, создав идеальную карту острова, заключили, что океана вокруг нет. Постмодернизм – это кульминация этого подхода: это Тональ, который, достигнув пика своей рефлексивной сложности, объявил о собственной тотальности. «Всё – текст», «всё – дискурс», «всё – язык» – это триумфальный крик Тоналя, который больше не видит ничего, кроме самого себя.