В. Сарафанников – Смеситель. Выбор дотошного покупателя. Уха из петуха...("Сделай сам" №1∙2003) (страница 36)

Солдатам приказано было развод производить в шинелях, только если мороз достигал минус 10°. К коменданту Зимнего дворца П.П. Мартынову является плац-майор

— А сколько сегодня градусов?

— Минус 5°.

— Развод без шинелей.

Но пока наступило время развода, погода подшутила. Мороз перешел роковую черту, государь рассердился и устроил коменданту разнос.

Возвратясь домой, взбешенный Мартынов зовет плац-майора:

— Что вы это, милостивый государь, шутить со мной вздумали. Я с вами знаете что сделаю? Я не позволю себя дурачить. Так минус 5° было?

— Когда я докладывал Вашему Превосходительству, тогда термометр показывал…

— Термометр-то показывал, да вы-то соврали. Так чтоб больше этого не было, извольте, милостивый государь, вперед являться ко мне с термометром. Я сам смотреть буду у себя в кабинете, а не то опять выйдет катавасия.

Пожалуй, эта история лишний раз иллюстрирует и стойкость русских солдат, и недалекость русских чиновников. Возможно, вам уже пришла на ум крылатая фраза о дураках и дорогах… Тогда в продолжение темы вспомним случай с московским почт-директором А.Я. Булгаковым. Как-то один англичанин спросил его: «А есть ли глупые люди в России?» Озадаченный столь странным вопросом Булгаков отвечал: «Вероятно, есть, и не менее, полагаю, нежели в Англии». — «Не в том дело, — возразил англичанин. — Вы меня не поняли: мне хотелось бы узнать, почему правительство ваше берет на службу чужеземных глупцов, когда имеет своих?!»

О двух бедах России — дураках и дорогах мы и вправду наслышаны, но, оставив в стороне первых (действительно, их у нас не меньше, чем в Европе, а вопрос дотошного англичанина, похоже, до сих пор остается без ответа), поговорим о русских дорогах, которые, возможно, и не так уж безнадежно плохи…

Попробуйте перевести с русского на другие языки наши «песенные» понятия — русская ширь, чудное приволье, родные просторы… Получится что-то вроде «своя большая свободная территория» — не вдохновляет, правда? А все оттого, что коренной европеец этой шири, приволья, просторов отродясь не видывал, замкнутый в ограниченном пространстве комфортных, но крошечных по российским меркам европейских городов и сел.

Лишь мы, россияне, произносим эти слова с особым придыханием, ведь нашему мысленному взору в этот момент рисуются поистине величественные в своей безграничности родные просторы. Потому и нет ничего удивительного в том, что дороги, соединяющие собой эти гигантские дали, далеки от европейского идеала ухоженности — иные масштабы, иные почвы, даже иная, более активная нагрузка всегда приходилась на наши версты. А если учесть еще и извечное непостоянство намерений наших предков, то все и вовсе становится на свои места. Взгляните под этим углом зрения на знаменитейшую картину нашего классика И. И. Шишкина «Рожь» — средь высоких золотых ржаных полей теряется проселочная дорога… Сегодня она проходит именно здесь, а на будущий год, возможно, на ней уже будет колоситься ячмень, а новая проторенная дорога пройдет вдоль той роскошной купы деревьев, а еще через год — кто знает? Без труда перепахиваются наши дороги, без труда торятся новые, а вот дорогу, вымощенную булыжником или асфальтом, так просто уже не сдвинешь, правда?

За века нашего сосуществования с русскими дорогами мы привыкли к их извечной хляби и знаем все объездные пути, а вот многочисленные завоеватели России считают и наше бездорожье, и нашу зиму своими противниками, а значит — нашими союзниками. Что ж, как известно: плохому барабанщику всегда что-нибудь да мешает, ну хотя бы… барабан, а мы, собственно, — о русской шири и русской дороге…

Друг А.С. Пушкина поэт П.А. Вяземский, в своих записках скромно именующий себя N.N., отмечал: «За границею из двадцати человек, узнавших, что вы русский, пятнадцать спросят вас, правда ли, что в России замораживают себе носы? Дальше этого любознательность их не идет.

N.N. уверял одного из подобных вопросителей, что в сильные морозы от колес под каретою по снегу происходит скрип и что ловкие кучера так повертывают каретою, чтобы наигрывать или поскрипывать мелодии из разных народных песней. «Это должно быть очень забавно, — заметил тот, выпуча удивленные глаза».

Отдых ямщиков. Гравюра XIX в.

Увы, «забавное» представление о русских дорогах обычно развеивалось у иностранцев после того, как они попадали в Россию. Вот, например, какое впечатление произвели они на тонкую поэтическую натуру уже известной нам мадам де Сталь: «Хотя двигалась я с большой быстротой, но мне казалось, что стою на месте: настолько природа страны однообразна. Песчаные равнины, редкие березовые леса да крестьянские поселки, находящиеся на большом расстоянии один от другого, с их деревянными, построенными по одному образцу избами, — вот все, что встречала я на пути. Меня охватил своего рода кошмар, который приходит иногда ночью, когда кажется, что делаешь шаги и в то же время не двигаешься с места. Бесконечною казалась мне эта страна, и целая вечность нужна, чтобы ее пройти. Постоянно на пути попадались гонцы; мчавшиеся ехали с неимоверной быстротой; сидели они на деревянных скамеечках, в телеге, запряженной парой лошадей, и ничто не останавливало их ни на мгновение. Толчки подбрасывали их чуть ли не на два фута над повозкой и, падая на свое место с удивительной ловкостью, они спешили крикнуть: «Ну, пошел!» — с воодушевлением, какое охватывает француза в день битвы.

…Я подъезжала к Москве, но ничто не говорило о близости столицы. Те же далекие одна от другой деревни, то же безлюдье и тишина вдоль широких полос, называемых в России большими дорогами Деревенские избы не были многочисленнее. В России такой простор, что все в ней теряется, даже дворцы, даже само население. Кажется, что мы проезжаем по стране, из которой ушли обитатели. Отсутствие птиц усиливает впечатление безмолвия. Животные тоже редки, — по крайней мере, их мало встретишь по дороге. Все тонет в необъятном пространстве, над всем царит оно и захватывает воображение подобно многим метафизическим идеям, от которых не может освободиться мысль, раз они охватили ее».

Но у русских писателей и поэтов дорога будила совсем иные метафизические идеи и чувства:

«Все русское скверно, а французское — о, сэ трэ жоли! По-вашему, лучше страны нет, как Франция, а по-моему… ну, что такое Франция, говоря по совести? Кусочек земли! Пошли туда нашего исправника, так он через месяц же перевода запросит: повернуться негде! Вашу Францию всю в один день объездить можно, а у нас — выйдешь за ворота — конца краю не видно. Едешь, едешь…», — писал в начале XX века А.П. Чехов, но слова его понятны нам и сегодня.

Представьте себе ночную заснеженную дорогу, одиноко несущуюся по ней тройку с колокольчиком. Впереди — не одна сотня верст пути и ни зги не видно, а где-то вдалеке волки воют, да еще, того и гляди, покажется за поворотом шайка разбойничков — одним словом, романтика! Тут уж хочешь — не хочешь, а задумаешься о вечном и не то что романтиком, философом станешь, а скорее всего откроешь в себе дар писательский.

Наверное, именно поэтому все наши писатели были философами и в чем-то романтиками. А вам, наверняка, уже пришли на память бессмертные строки гоголевской «Птицы-тройки» или пушкинских «Бесов», лермонтовской «Родины» или есенинского «Ямщика»… А чего стоит цикл ямщицких песен — то протяжно-заунывных, то разухабисто-удалых?

Здоровенные детины-ямщики не один век были в России и почтальонами, и таксистами. А на почтовых станциях каких только драм не разыгрывалось, вспомните хотя бы пушкинского «Станционного смотрителя».

Музей «Дом станционного смотрителя»: комната для путешествующих

Встарь почты назывались у нас «ямами», а почтовая служба — ямской гоньбой. «Ям» — татарское слово. Оно означает «дорога», а в русском языке «яма» — обозначение особых станов, в которых селили ямщиков. Ямской гоньбой ведала ямская изба, позже — ямской приказ.

Иностранцы удивлялись быстрой езде ямщиков. Немецкий дипломат Герберштейн отмечал, что ямщики доезжают из Новгорода до Москвы за 3 дня. Другой иностранец писал: «Ямщики, подъезжая к яму, свистят сквозь зубы пронзительно, и когда в яму услышат свист, тотчас выводят лошадей, чтобы проезжающие могли следовать дальше без задержки».

А Михаил Литвин отмечал, что «в Московии… никому не позволяется брать подводы, кроме гонцов, посылаемых по делам государственным, которые, благодаря своей быстрой езде и часто меняя усталых лошадей (ибо везде стоят для этого в готовности свежие и здоровые лошади), чрезвычайно скоро приносят известия…»

Как вы думаете, можно ли было наладить столь быстрое сообщение при разбитых-то дорогах? Пожалуй, эти свидетельства заморских гостей косвенно опровергают утверждение о непролазности наших путей сообщения.

Кстати, сами иноземцы в 1665 г. взяли с подряда доставку почты между Москвой, Швецией и Польшей, но вели дело неисправно, и спустя 10 лет их почта перешла в Посольский приказ. Ямщиков, возивших почту за рубеж, одели в красные кафтаны с орлами, платили им жалованье из казны, но велено было бить их нещадно батогами, если они доставят почту не в срок.

Постепенно и внутри государства ямскую гоньбу вытеснила государственная почта направлением на Архангельск, Воронеж, на Дон (во время Азовских походов), в Сибирь до Якутска и Нерчинска. Ямщикам надлежало возить письма «бережно, в мешках под пазухой, а буде подмочат или потеряют, то им в потере тех писем быть пытаными».