V Кейн – На чёрных просторах (страница 11)

Владимир лишь строго покосился на него.

—Майор? А почему сейчас он лейтенант? — Эдди не унимался. — Что-то ты гонишь, друг.

— Ничего я не гоню! — возмутился Григорьев, начиная закипать. — Ты что, меня лжецом называешь?

— Успокойтесь, — встрял Гусман, разливая чай. — Парень просто не в курсе.

—Ниц не терпит выскочек и карьеристов. У него, знаешь ли, язык слишком острый. Вот как-то раз и наговорил лишнего одному генералу из штаба. Очень высокому генералу. После этого он и стал «вечным лейтенантом». Его бы и вовсе вышибли из армии, но у солдата такого уровня всегда находятся друзья в нужных чинах. Вот и наш капитан за него заступился, перетянул сюда. Должность вроде невысокая, а полномочий — хоть отбавляй. И людей у него в подчинении — несколько сотен. А до «Сталинграда» Ниц был старшим инструктором в абордажной команде. Это, простите, элита элит. Те, кто идут на штурм в скафандрах, в неизвестности, с горсткой патронов. Ходят слухи, он и сам из них. За плечами — не один десяток реальных операций. Ниц — это легенда, скажу я вам.

— Это точно, — хором подтвердили остальные пилоты.

Эдди наконец полностью смолк, уткнувшись взглядом в свой почти пустой поднос. Он всё понял. История, рассказанная вполголоса в уютном свете столовой, подействовала куда сильнее, чем любые крики и наказания. Теперь лейтенант Ниц для него был не просто злобным надзирателем, а живой легендой, чьё место в иерархии определялось не погонами, а реальными заслугами. И это заслуживало безоговорочного уважения.

Перед отбоем, вернувшись к своей койке, Владимир обнаружил на подушке небольшой свёрток. Развернув его, он увидел новый, качественный набор для бритья.

Он сразу понял, от кого этот знак внимания. Взгляд сам потянулся к Ольге, которая делала вид, что читает с планшета, но уголки её губ подрагивали. Он испытал странное, двойственное чувство — лёгкую досаду от назойливой заботы и тёплое, неожиданное удовольствие.

— Спасибо большое, — сказал он, подходя к её перегородке. — Но не стоило.

—Проехали, — коротко парировала она, не поднимая глаз от экрана.

Взяв подарок и свой душовый набор, он направился в санузел. Поймав своё отражение в зеркале, он с удивлением понял, что щетина ему в каком-то смысле даже начала нравиться. Но она росла неровно. Он настроил бритвенный станок на минимальную длину, оставляющую пару миллиметров, и аккуратно выровнял контуры, подчеркнув линию челюсти. Получилось естественно, но ухоженно и даже немного брутально.

Вернувшись в кубрик чистым и с новой, стильной щетиной, он встретил одобрительный, чуть насмешливый взгляд Ольги.

—Ещё раз спасибо, — кивнул он ей.

— Если ты ещё не ложишься, давай почту вместе посмотрим, — предложила она, включая большой экран в общей зоне. — Это пришло сразу после брифинга. Вся информация о колоторианцах, что у нас есть.

К ним присоединились Эдди и Армин, устроившись в креслах рядом с ними.

На экране возникло то самое изображение воина в угрожающих доспехах.

Владимир бегло пробежался по тексту, и на его лице появилась гримаса лёгкого презрения.

—Да уж, это нам очень поможет! — фыркнул он. — Глядите на эту лексику: «Предполагается», «Возможно», «Считается». Это что, сборник догадок? Об оружии и технике — почти ничего. Выводы мы и сами могли сделать.

Информация и впрямь была скудной: несколько нечётких снимков с торговых кораблей, данные, купленные у пиратов, и отрывочные сведения от Союза Разумных Рас. Технологии описывались туманно: корабли большие, чёрного цвета; истребители — маневренные, с изменяемой геометрией крыла, что позволяло им входить в атмосферу планет, предположительно оснащённы плазменным оружием.

Описание самих колоторианцев было немногим лучше: гуманоиды ростом под два с половиной метра, с серой кожей, впалыми холодными глазами, жёсткой щетиной вместо волос и массивными челюстями. Численность населения и армии — неизвестна. Политическое устройство — загадка.

— Не густо, — констатировал Эдди.

—Тут не «не густо», тут почти ничего, — поправил его Владимир. — Можно лишь предположить, исходя из их габаритов, что и техника у них крупнее, массивнее. И ещё одна неприятность: если у них милитаристское общество, то в армии может быть всё боеспособное население.

Ольга нахмурилась, её палец ткнул в один из абзацев, выделенный красным.

—Маршал был прав. Мы одни. Смотрите: «Высока вероятность геноцида ранее покорённых рас». Это как? Союз ведь должен пресекать такое, оберегать разумную жизнь!

— Не думаю, — холодно ответил Никитин. — Во-первых, если их философия — война, то любой конфликт для них как праздник. Их военная мощь, скорее всего, не по зубам самому Союзу, вот он и предпочитает не лезть. Во-вторых, Союз — это в первую очередь политика и экономика. Они далеко. А мы с колоторианцами — периферия галактики. Для них мы всё ещё дикари, которые только недавно перестали истреблять друг друга и обрели единую цель.

Он сделал паузу, глядя на замерших товарищей.

—Вспомните, когда с нами вообще вышли на контакт? Не когда мы вышли в космос, а когда перестали вести мировые войны. Вот тогда и появился этот самый Союз Разумных Рас. И первое, что они нам сказали, помните? Что в бескрайнем космосе существуют свои жёсткие границы!

То есть, их интересы, не должны пересекаться с нашими. Живите в своем уголке и не мешайте.

Владимир обвёл взглядом своих сослуживцев.

—Колоторианцы, видимо, на пару сотен лет опередили нас в освоении пространства. Но они даже не сочли нужным вступать в их клуб. Они живут по своим законам. По законам силы. И теперь мы для них — просто следующая цель на карте.

В кубрике повисла тяжёлая, многозначительная тишина. Сухие строчки отчёта внезапно обрели зловещий, совершенно конкретный смысл. Война из абстрактной угрозы превращалась в неминуемую и крайне опасную реальность.

Эдди вжался в кресло, не отводя глаз от экрана.

—Значит, они уже... уничтожали целые миры? — его голос дрогнул.

Владимир лишь молча пожал плечами — этот жест был красноречивее любых слов.

Армин набрал воздуха, чтобы что-то сказать — возможно, съязвить, а может, и нет, — но так и не нашёл слов и лишь сдавленно выдохнул.

—Ты считаешь, эта раса не знает ничего, кроме войны? — спросила Ольга, вглядываясь в Владимира.

—Не знаю, — честно ответил он. — Но я бы не стал сводить всё к простой кровожадности. Это не слепая ярость. Скорее, это холодный расчёт. Они видят, как быстро мы растем, осваиваем системы, налаживаем торговлю. Зачем им у границ своего пространства такой стремительно развивающийся конкурент? Их логика проста: стереть нас сейчас, пока мы не стали по-настоящему сильны, и занять лучшие куски самим. Превентивная зачистка будущего конкурента.

. V

Несмотря на бессонную ночь, наполненную тяжёлыми раздумьями о событиях того невероятно длинного дня, Владимиру всё же удалось выспаться. Он чувствовал себя не на все сто, но и не разбитым — скорее, отрешённо-собранным.

Перед сном его посетило воспоминание. Одно из тех, что хранятся в самом сердце, запертое под семью печатями. После одной из своих командировок отец забрал его из военного интерната, и они несколько дней провели в старом охотничьем домике на берегу реки. Отец старался вести себя как обычно — шутил, учил рыбачить, правильно чистить и готовить рыбу. Но Владимир, хоть и был юн, видел: с отцом творилось что-то неладное. В его глазах, обычно твёрдых и ясных, стояла неизбывная усталость, а в редкие моменты молчания всё его существо будто уходило в какую-то непроглядную глубь.

И вот, сидя у потрескивающего камина под аккомпанемент ночного дождя, отец заговорил. Он всегда уходил от прямых рассказов о войне, но в тот вечер слова пошли сами собой, обретая вес и горечь выстраданной истины.

«Лучшее сражение, сынок, — это то, которое не состоялось, — сказал он, глядя на огонь, а не на Владимира. — Войну начинают либо от полной безысходности, либо законченные идиоты. Мне… нам с тобой ещё повезло родиться в относительно спокойное время. Но так было не всегда. В прошлом мы слишком часто доверяли правление не тем людям. И это ввергло нас в бесконечный круговорот катастроф. Война следовала за войной, столетие за столетием. Люди не меняются, сынок. Меняются лишь технологии и способы уничтожения себе подобных».

Он повернулся к сыну, и в его взгляде горела серьёзность, прежде не виданная.

«Ты должен это помнить. Всегда. Даже слепо следуя приказу, ты обязан анализировать ситуацию самостоятельно. Если уж решишь избрать этот путь… помни мои слова. Лучшее сражение — то, которого удалось избежать. Жизнь — это дар, единственный и неповторимый. Тратить её впустую — величайшее преступление».

Те несколько дней стали для Владимира маленьким оазисом счастья, редким моментом настоящей близости с человеком, которого он боготворил. Затем отец снова уехал в командировку. А вернулся — в цинковом гробу, под траурный марш и залпы салюта.

Владимир перевернулся на другой бок, уставившись в стену, где призрачно отражался свет от тусклой ночного освещения. Отцовские слова, прозвучавшие тогда как горькое предостережение, сейчас обрели зловещий, пророческий смысл. Они висели в тишине каюты тяжёлым напоминанием о том, что ждёт их всех впереди.