V Кейн – На чёрных просторах (страница 1)

V Кейн

На чёрных просторах

От автора.

Эта книга не о героях в сияющих доспехах и не о лёгких победах под торжественные марши. Это история о людях, оказавшихся в жерновах тотального конфликта, где цена ошибки измеряется не штрафными баллами, а жизнями. Я стремился показать войну такой, какая она есть: без пафоса, без романтики и без «бравых солдатиков», щеголяющих медалями. Война здесь — это прежде всего разрушение. Разрушение внешнего мира, кораблей и планет, но куда страшнее — разрушение внутреннего. Это эрозия души, когда страх, гнев и холодная необходимость убивать вытесняют всё человеческое.

Это боль, которая сильнее физических ран. Это леденящий ужас перед неизбежным и ярость, сжигающая рассудок. Это адский контраст между ледяным вакуумом космоса и раскалённым жаром двигателей, между абсолютным одиночеством в кабине и смертельной зависимостью от ведомого. Но даже в этом аду остаётся место для чувств. Любовь здесь лишена бытового уюта и спокойствия. Она вспыхивает мгновенно и ярко, как последняя искра перед угасанием, потому что завтра может не наступить. Это связь двух людей, которые держат друг друга за руки не от нежности, а чтобы не дать сойти с ума в пустоте.

Эта книга — попытка заглянуть в глаза тем, кто смотрит в бездну каждый день. Тем, кто делает то, что должен, несмотря на страх. Тем, кто остаётся человеком, когда весь мир требует стать оружием.

Наследство.

Отец говорил редко. А когда говорил — слова его были тяжелы и плотны, как свинец. Запомнилось одно, оброненное будто не мне, а в пустоту: «На каждый век — по большой войне. На каждое третье поколение — по мясорубке». В нашем роду это было не суеверие, а констатация.

Дед застал Третью мировую. Вернулся с неё не героем — пустой оболочкой, научившейся имитировать жизнь: есть, спать, носить китель с орденской планкой. Он умел улыбаться, но глаза его оставались ледяными. О войне не рассказывал никогда. Лишь однажды, когда я, мальчишкой, спросил про Звезду Героя, он молча перевернул награду тыльной стороной и показал выцарапанную иглой дату — день, когда его батальон перестал существовать. И все.

За Третьей пришла Четвёртая — климатическая, самая долгая и безнадёжная. Она добивала тех, кого пощадил ядерный огонь. Дед по матери, полковник инженерных войск, сгинул в ней ещё до моего рождения, оставив лишь папку с грифом «Секретно» да выцветший снимок, где он стоит на фоне руин — улыбается, а в глазах уже пустота.

Эстафету подхватил отец. Ему досталась эпоха «мира» — если можно так назвать время, когда кровь льётся точечно, без объявления войны, под грифом «спецоперация». Десант, спецназ, Первый космический. А затем — колонии. Годы безудержной экспансии сделали своё дело: целые миры заселили те, чьи предки проиграли Третью мировую. Им не забыли поражения, и они не забыли. Для многих месть стала смыслом жизни — унизить, ударить, расквитаться любой ценой. Так вспыхнула Первая колониальная. Отец вернулся оттуда с тяжёлым ранением и молчанием, ставшим ещё глубже.

Мы виделись урывками — между его командировками «за пределы Солнечной». Он забирал меня из интерната, и на несколько дней мы становились почти нормальной семьёй. Рыбалка на диком озере. Глупые фильмы. Его редкий, хрипловатый смех. Он никогда не учил меня воевать — учил слушать тишину и ждать поклёвку. Теперь я понимаю: это были его единственные уроки мира.

В последний раз я видел его за полгода до... до того, как пришёл цинк. Закрытый гроб, почётный караул, траурные речи. «Пал смертью храбрых при исполнении секретного задания за пределами Солнечной системы». Больше мне не сказали ничего. Даже его сослуживцы, седые волки с пустыми глазами, лишь молча жали руку и отводили взгляд.

Мать на похоронах стояла поодаль, отдельно от всех — чужая, с застывшим лицом, на котором я не мог прочесть ни скорби, ни облегчения. Они развелись за несколько лет до того, и с ней я почти не разговаривал. Моим домом стали интернаты, летние лагеря, казённые стены. От семьи осталась лишь фамилия и редкие дни, украденные у службы.

Я стоял и смотрел на гроб. И ловил себя на мысли, что прощаюсь не с отцом. С его тенью. Война украла его задолго до того дня — просто не сразу предъявила тело. Мне досталось наследство: альбом с фотографиями, именной кортик, который он ни разу не носил, и фамилия, под которой значилось слишком много призраков.

В тот день я ещё не знал, что третье колено уже наступило. И моя война только начинается.

Пролог

Тяжёлые двери челнока с глухим стуком захлопнулись, отсекая суету доков и прощальные крики. Стальной запор зашипел, герметизируя салон. Молодой офицер занял место у иллюминатора, автоматически пристегнув пятиточечные ремни. Его пальцы сами нашли защёлки — годы муштры делали своё дело. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным гудением систем жизнеобеспечения и сдержанным дыханием других пассажиров.

Он уставился в иллюминатор, где за толстым квазекристаллом простиралась бездна, усыпанная бриллиантовой пылью далёких звёзд. Внутри же царила своя вселенная — вселенная воспоминаний. Путь, приведший его сюда, на порог величайшей мечты и, возможно, величайшей трагедии, прокручивался в голове, как старый киноплёнка.

Его мечты сбывались. Сбывались с пугающей, почти зловещей точностью. Он получил всё, о чём грезил мальчишкой, засыпая под мерный гул земных шаттлов. Но теперь, на пороге исполнения, его охватила странная тревога. Так ли должно быть? Не плата ли это, аванс, который потом придётся вернуть с ужасными процентами? Но тут же, глубже, в самой что ни на есть солдатской его части души, проснулась знакомая жажда. Жажда движения, риска, того, ради чего он и надел эту форму. Пусть его жизнь будет короткой и яркой, как вспышка плазмы в двигателе, но это будет его жизнь. Не тихая, затхлая участь инструктора в душных классах Академии, а путь воина.

Он — плоть от плоти военной династии. Дед, легенда Третьей мировой, чьи ордена теперь лежали под стеклом в музее. Другой дед, полковник, дошедший до конца Климатической бойни и скончавшийся за десять лет до его рождения, оставив после себя лишь альбом с выцветшими фотографиями и множество нерасказанных историй. Отец… Отец был живой легендой Первого космодесанта, герой Колониальных войн, человек из стали, который, как и положено легенде, ушёл в самый расцвет сил, растворившись в темноте где-то там куда не дотягивается наше солнце.

Было немыслимо выбрать другую стезю. Только армия. Только небо. Только звёзды. Академию ВКС он окончил первым на курсе, с золотой медалью и всеми возможными регалиями. Его холодный, расчётливый ум, молниеносная реакция и почти машинная способность к точным наукам делали его идеальным пилотом-истребителем, будущим капитаном дредноута.

И тут мечта наткнулась на суровую реальность мирного времени. «Золотой век» человечества не нуждался в героях. Лучшим выпускникам предлагали тёплые места в штабах и учебных центрах. Его вариант — стать инструктором в той же Академии. Повышение, оклад, почёт… и пожизненная привязка к Земле. Это было похоже на изощрённую пытку.

Он пошёл напролом. Рапорт за рапортом. Просьба за просьбой. Назначить куда угодно, лишь бы в космос. Командование, уставшее от его настойчивости, махнуло рукой: «Хочешь в космос? Получи!». Так он оказался на «Лунном Страже» — реликвии эпохи Четвёртой мировой и Лунных войн, дрейфующем в пространстве “музее", чьи двигатели кряхтели от старчества.

Его должность звучала как насмешка: офицер снабжения. В обязанности входило пилотирование старенького транспортника «Дрозд» и обеспечение экипажа из двадцати человек туалетной бумагой, концентратами пищи и запчастями, которые уже нигде не производились. Истребители на борту — Ми-515 — были древним хламом, способным летать лишь в вакууме и разваливавшимся при попытке зайти в атмосферу.

Но он не сломался. Он принял это с гордо поднятой головой. Капитан «Стража» Сэмюэл Пакстон, седой ветеран, содержавший свой корабль в идеальном порядке, стал его наставником и другом. Служба превратилась в рутину. Два срочника делали всю работу, он лишь подписывал накладные. Свободного времени — море. Он проводил его с умом: тренировался в гравитационных залах лунных баз, настойчиво поддерживая форму, ииспользуя связи, устраивал себе тренировочные полёты на современных истребителях, чтобы не потерять хватку.

Перелом наступил, когда капитан вызвал его к себе. Старпом уходил на пенсию, а на носу была проверка боеготовности. От результата зависела судьба корабля — отправят ли его на заслуженный покой или в утиль вместе с экипажем.

И тут навыки снабженца-виртуоза заиграли новыми красками. То, что делалось для быта — поиск дефицитного спиртного или редких фильмов, — превратилось в операцию по спасению. Он выменял автомат заряжания на систему РЛС, РЛС — на топливные батареи, батареи — на необходимые запчасти и ремонтную бригаду. За ящик коньяка и пару тысяч кредитов инженеры за неделю провели чудо: заменили проводку, подлатали реактор, настроили гравитацию. «Лунный Страж» на учениях показал себя молодцом. Комиссия осталась довольна.

После капитан Пакстон вызвал его в свою каюту. —Твой потенциал заметен, — сказал старик, наливая два бокала. — Я начал волноваться, когда твои рапорты о переводе перестали ко мне попадать. Не сдался? —Привык, — честно ответил офицер. —Дурак. Привыкать к болоту — последнее дело. Вот что: старый мой старпом уходит. Место твоё. Одновременно будешь заочно проходить курсы повышения до капитана. С твоими данными управишься за год. Через полтора ухожу я. Корабль твой. Недолго, конечно, — молодого да перспективного капитана на рухляди держать не станут. Получишь майора и новый корабль. Это твой шанс. Лучшего не будет.