В. Ильин – Россия и Запад. Борьба миров. Actio popularis (страница 9)
Цивилизация как созидание, творение, потенциальное обусловливание посредством предсказуемых улучшений, планируемой позитивной динамики, однако, рычаг небезобидный. Выдвинем формулу, которая, может быть, на поверхности многим покажется странной, но по осмыслении справедливой: цивилизация есть теизация. Существуют мгновения, замечает Камю, когда любой человек чувствует себя равным Богу. Богоравностъ приходит, когда, словно при вспышке молнии, становится ощутимым поразительное величие человеческого ума[47]. Уподобленность Богу возникает в достижении свободы. Подлинная же и полная свобода обретается в способности выступать единственной причиной вещей. Последняя реализуется в умственном творчестве.
Достижение заветной творческой стадии «всестороннего причинения» аппетит распаляет. Оно – форпост атаки реальности. Из умственной сферы, где отпадает все, что томит, стесняет душу, окрыленной верою в будущность идей au nom du salut public производится скачок в действительность. Воистину нет границ неуемной гордыне: если Бог есть, как вынести мысль о невозможности быть им не только в разуме?! С легкомысленным задором чистоту мысли возвышают над чистотой жизни, дается начало безоглядному социальному устроительству.
Немощные выходки разума против реальности заведомо обречены на провал своей умозрительно-плановой, целесообразно-дидактичной отрешенностью. Достолюбезный псаломщик несбыточно-призрачно-обманчивого в истории – разум. Не сон разума рождает чудовищ. Рождает и умножает их непосредственно разум.
Но если носитель знамени социальной патологии разум, как, сочетая «цивилизацию» и «историю», вершить цивилизованную историю, гуманитарно выверенную, богоугодную жизнь?
Сочетать разумно-цивилизованное и гуманитарно-оправданное в реальном социотворчестве – редкий дар исторического величия, которое, как выяснил Г. Федотов, имеет два смысла. Количественный: властитель – типа Аттилы, Чингисхана, Тамерлана, Ивана IV, Петра I, Сталина – в глазах «лишенной совести Клио» (Федотов) велик грандиозностью вызванных его починами затрат, жертв. Плоды усилий властителя-висельника и бандита-рецидивиста разнятся числом пострадавших. Но не только. Они разнятся мотивацией, целеориентацией, целестимуляцией, идеологией «во имя чего все». Побуждения бандита поглощены шкурным, побуждения властителя – державным (в отсутствии подобных различий предводитель отечества – банальный бандит). Оттого количественный смысл дополняется качественным, акцентуирующим существо идеалов. Если жертвы идут на обслуживание не эгоистического, а социального, не на чистое разрушение, а созидание, имеют «отношение к ценности» государства, учреждения, нации, «величие» получает «видимость положительного значения»[48].
Выходит, высокая цель (идеал) деятельности оправдывает жертвы, – история ценит не затраты, а результаты? При ближайшем рассмотрении довод не является тем грузом, который перевешивает чашу трезвомысленного отношения к жизнелюбивой истории. Не случайно Федотов апеллирует к слабой выразительной модальности, употребляя «видимость положительного значения». «Видимость» – потому, что и «результативность» не предельный и окончательный шиболет «величия».
«Последние» основания исторического суда лежат над историей: не меряются мерой деятельностного успеха. Суть не в прагматизме, а в гуманитаризме – человекоразмерности, человекопричастности, вне и помимо которых – сомнения в величественности содеянного. Тем же Иваном IV, Петром I, Сталиным…
История не природна и не божественна. Она человечна. В ней действуют законы неоднозначного выбора, проявления субъективного. Ток истории не предопределен, не олицетворяет прогрессивного воплощения какого-то идеала (консервативного, либерального, национального). Люди самочинно созидают историю, создавая возможности продолжения или прекращения жизни. Возможности неравнодостойные.
Проводимая нами линия состоит в подчеркивании предпочтительности жизнелюбивых возможностей. Скажем: французская революция, выступив с идеалами свободы, равенства, братства, оплатила их ценой непомерной. Стоило ли? Концептуально вопрос бессмыслен. Будучи невосприимчивым к человекоразмерной тематике, разум одинаково успешно аргументирует прямо противоположные позиции. Между тем вопрос осмыслен экзистенциально. В случае отношения к истории как предприятию гуманитарному в расчет надлежит брать ценности жизнеутвердительные. С этого утла зрения человечная социальность не созидается гильотиной.
Неоднозначность деяний в истории предопределяет неоднозначность их оценок, – при структурной, функциональной аберрации идеалов имеет место дисперсия квалификаций. Буржуазные ценности февраля – марта в России общественно перспективнее социалистических идеалов октября. Но это задним числом. В исторической – всегда конкретной борьбе людей и условий – частенько побеждает нелучший, неперспективный путь. Побеждает потому, что варианты развития не задаются – они создаются, прямо порождаются интригой.
Для Троцкого Сталин не вождь, а мародер, узурпатор. Никакой необходимости действовать, как Сталин, с точки зрения Троцкого нет. А по сути дела? То же раскулачивание, форсирование коллективизации, осоциалистичивание села, – оправданы ли они в борьбе с многоукладным хозяйствованием? Проблему не удается оценить однозначно. Одна правда – в плоскости принятия непосредственных решений. Другая правда – в плоскости очищенной от давления злобы дня опосредованной рефлексии.
Таким образом, есть креативная конъюнктура и есть действующий в отношении нее суд разума, суд времени, – высший исторический суд. Последний упрочает убеждение неадекватности высокой восприимчивости деятельности к стихии зла: в конечном счете, в тенденции, в итоге, в принципе история благословляет технологии in bonam partem. Все прочее – суетливая утилитарность, имеющая, быть может, легкий, но всегда непрочный успех.
Нельзя быть более мудрым, чем твое поколение. Тем более поколения последующие. Тактически (оперативно) позволительно принять режим, замешанный на преступлении. Стратегически осуществить сие непозволительно. Значительна правда в утверждении, что концентрация ненависти к ближним, гимнастика предательства, пристрастная игра на человеческих пороках создают жизненную и ценностную базу гуманитарного реванша. Всякое «великое» в количественном смысле, отмеченное чертами затратной борьбы, тираничности, деспотизма социальное обихожение получает в веках обязательное и всестороннее развенчание.
Политические вывихи исправляются в истории цивилизованной гуманитарностью, в основе которой «народов вольность и покой». Или в социологической транскрипции «свобода» и «закон», ориентирующие на мир, благополучие, созидание. Желанному сочетанию данных форм требуется наличие силы, мотивирующей поступки, мобилизующей волю как власти, так и народа.
Правонеорганизованный, игнорирующий интересы целого народ, обречен. Беспощадное зло, ненужно насилующая власть обречены также. Стихия, анархия, произвол, бросая вызов реальности, посрамляются жизнью.
Свобода – особое состояние власти и народа, обретающих призвание, самореализующихся через высокую цивилизованность существования. Разгласите право на бесчестие – побегут за вами (Достоевский). Побегут. Но кто и как? В случае народа – толпа. В случае власти – самовластье. И один и другой вариант цивилизованность, сцепленные с нею свободу, закон, исключают. Применительно к народу безбрежная, безотчетная вольность в качестве вырожденного финала имеет репрессивное усмирение.
Применительно к власти, с некоторых пор поражающейся избытком собственного совершенства, упоение в присвоении лавров венцов удостоенных в качестве вырожденного финала имеет произвол.
Отвратить жалко бесстыдное в жизни позволяет органическая тяга «ко всякой законченности формы» (Федотов) свободы и закона, превозмогающих нецивилизованную стихию.
Счастливое сочетание одного и другого как не внешних стяжек, а внутренней звукописи бытия обозначил искавший идеальное в жизни Фауст. Обозначил в модели. За переживаемое торжество когда-то еще воплотимого, но уже найденного достойного остановки мгновения его и разит нечистая сила. В чем идеал? В вещах вполне простых, однако великих (в качественном смысле), связанных с самопроизвольным (не самочинным) вершением малых, медленных трудов.
Идеалисты – соль земли. Революции родятся в мозгу монахов. Но и поэтов. В откровенных, чистых, ясных строках, единящих глубину и легкость, изящество мысли, выражено заветное
Свободолюбивый строй человеколюбивого общества опровергает наполеоновское «прогресс выше гуманизма». В цивилизованном состоянии прогресс возможен лишь через гуманизм.
Эксперименты, поставленные историей, – предатели, изменники, несчастные, жертвы. Но даже они бросают вызов авторитету Ницше, полагающему: «К измельчанию человека и к приданию ему большей гибкости в подчинении всякому правлению стремятся, видя в этом прогресс»[49].