В. Ильин – Россия и Запад. Борьба миров. Actio popularis (страница 11)

Большевистская волюнтарная акция подытоживает эру властетерпимой фронды: «Я буду твоим цензором»; без следа улетучивается дух независимых исканий; сгущается одурманивающее напряжение «кто не с нами, тот против нас», разрешающееся отменой всякого и всяческого даже максимально лояльного, – но едино суть, – подозрительного, неблагонадежного вольнодумия. Гнетущее единомыслие, единодействие начинает держать на плечах своих Россию.

Безусловный энтузиазм по части собственных инициативных патриотических устремлений разбивается о плотину вероучительного всевластия: власти виднее. Послереволюционный, декларирующий дарование вожделенных прав, свобод социалистический строй на поверку реставрирует гримасу «учительского» государства, отработанной «гнусной палкой» предшественников – чингисидов в который раз вгоняющего страну в прежнюю террористическую колею – пучину насилия. Безутешное «власти виднее» – унылый камертон национальной жизни, торпедирующий любую несанкционированную сверху тягу к державной оптимизации, модернизации, реформации – от выдворения на ФП представителей размышляющей публики, интеллектуальной элиты до расправы над сохранившими суверенность мнения правозащитниками: Синявским, Даниэлем, Лашковой, Гинзбургом, Добровольским (1965–1966); Григоренко (1964, 1969, 1977 – лишение гражданства, эмиграция); Буковским (арест 1971, осуждение, 1976 – обмен на Корвалана – с эмиграцией) и т. д.

Как, предаваясь грусти, в 1924 г. констатировал Бунин: «…мы так или иначе не приняли жизни, воцарившейся с некоторых пор в России, были в том или ином несогласии, в той или иной борьбе с этой жизнью, и, убедившись, что дальнейшее сопротивление наше грозит нам лишь бесплодной, бессмысленной гибелью, ушли на чужбину»[56].

Не нашедших себя на Родине, удалившихся на чужбину, по разным оценкам, оказалось 3 миллиона, разбредшихся по 30 странам. Россия лишилась цвета нации, выдающихся соотечественников, переставших быть ее частью. Почему же с какой-то непостижимой периодичностью, недопустимым постоянством практикуется растрата «расы лучших» (Бердяев); почему вопреки здравомыслию воспроизводится правило «убывания плодородия»? Почему исход, разобщение, разрыв – обрубание корней, неистовство отвержения? Лишь несколько наугад взятых имен мартиролога экспатриации: 1922 – славная плеяда сподвижников «серебряного века»; 1931 – Замятин; 1971 – Шемякин; 1974 – Солженицын; 1976 – Неизвестный; 1978 – Зиновьев … пресловутое многоточие, за которым – Бродский… Почему стремление нарушить, расстроить, отправить на Голгофу «поругания, растерзания» (И. Ильин)… и – впасть в дикость насаждения «нового средневековья»?..

Добротную фактологическую канву случившемуся в приснопамятном 1922 – под оперативным присмотром комиссии в составе Уншлихта, Курского, Каменева – поставляет С. Хоружий[57], – мы же, воспользовавшись печальными событиями вековой давности, воспримем их как удобный предлог, выводящий на простор обсуждения капитальнейшего: судьба интеллигенции в российском обществе с позиций уяснения перспектив симфонийности – несимфонийности отношений, возможности – невозможности достижения консенсуса в ставной конфигурации «интеллигенция – власть – народ»: кто на что покушается и как расплачивается.

Социально-философская, макросоциологическая трактовка «интеллигенции» прозрачна, до элементарного проста. Интеллигенция есть страта, общественный слой, определенная группа, необходимым и достаточным основанием обособления которой выступает функционально-ролевая принадлежность. Последняя уточняется признаковой имплементацией

– выведение из системы живого – физического труда;

– высокий образовательно-квалификационный ценз;

– размещение в сфере умственного труда по созданию духовного, практически-духовного богатства.

Интеллигенция – социальный носитель интеллектуально емких компетенций – начинает формироваться в России со времен Петра, на государственном уровне принявшегося за форсированную культивацию образованных специалистов, (независимо от происхождения) обладающих возможностью целенаправленно-целесообразно отправлять продуктивную деятельность.

Говоря кратко, интеллигентскую котерию образуют работники разных специальностей, причастных профессии не по родословным, натуралистическим, психо-физиологическим данным, а приобретенной в образовательной подготовке надлежаще удостоверенной квалификации. Здесь – офицерство, чиновничество, госаппарат, рациональная бюрократия, педагоги, медики, представители творческих, свободных профессий, ученые, инженеры, техники, литераторы, бизнесмены, политики, деятели искусства, служители культа и пр.

Учитывая, что обсуждаемый концепт инкорпорирован в языковую циркуляцию во второй половине позапрошлого столетия на российской почве, с легкой руки отечественных беллетристов признаковая база «интеллигенции» пополнялась неспецифической атрибутикой: гражданская ответственность, совесть нации, критически мыслящая способность, оппозиция самовластью, высокая нравственность, творческая сущность, культуросозидание, человеколюбие и др. На каком-то очень неформальном витке размышлений понять такую мыслительную линию можно: не хочется называть – в самом деле – того же дремучего погромщика культуры Хрущева (воспринимавшего «Обнаженную» Фалька как «Обнаженную Вальку») интеллигентом, – но принять невозможно; – формальнологические требования задания определенности когниций (с четкой признаковой – не вкусовой – фиксацией содержания, объема, охвата определяемого) являются незыблемыми. В противном случае – безнадежная логомахия.

Отсюда, – с одной стороны, ограничивая признаковый перечень «интеллигенции» минимальным набором намеченных параметров, а с другой стороны, понимая гносеологическую условность такой процедуры и отдавая отчет в крайней многопрофильности обсуждаемого явления, – интеллигентская среда агрегирует либералов и консерваторов, активистов и абсентеистов, этатистов и антиэтатистов, новаторов и ретроградов, умеренных и радикалов, утопистов и реалистов и т. д., – детализируем автономное место интеллигенции в кругу участвующих в общественном взаимодействии полномочных инстанций, какими выступают помимо нее «власть» и «народ».

Подвергнем рефлексии статус самодостаточных вершин треугольной фигуры «власть – народ – интеллигенция».

Эпитет «самодостаточный» в предыдущей фразе, пожалуй, сильный: стержень, контрапункт обозначенного троецентрия – Родина, Отчизна, Отечество, чему посвящают служение и власть, и народ, и интеллигенция. Используя мысль Цветаевой[58], правомерно утверждать: Россия – единосущно она! – есть безусловность и непреложность, нерушимость и неоспоримость. Абсолютность памяти, крови, побуждения, идеала… – все и вся – Россия. Нет ничего в общественном служении, что может быть с ней несвязанного. Нет России – нет мира, неба, любви, обиды… Есть пустота, немота, хронотопическая провальность, вненаходимость, отверженность самоутраты, голость двуногого, на котором ничего: «ни кожи от зверя, ни шерсти от овцы» (Варшавский).

Русским нельзя порывать с Россией. Как, будучи эмигрантом 30-х XIX в. (задолго до эмигрантов 20-х XX в.), отчаянно писал Печерин: «Мне никак не отделаться от России – я принадлежу ей самой сущностью моего бытия, я принадлежу ей моим человеческим значением»[59].

Нечто подобное – спустя почти век – у Г. Иванова:

…И совсем я не здесь (в зарубежье. – В. И.), не на юге, а в северной царской столице. Там остался я жить. Настоящий (! – В. И.). Я – весь (! – В. И.). Эмигрантская быль мне всего только снится. И Берлин, и Париж, и постылая Ницца.

Судьба русских без России – превращаться в «незамеченное поколение», бесславно гибнуть[60].

Поскольку же рябь может сменяться волнами, возможно перерождение: и власть, и народ, и интеллигенция, утрачивая высокие цели, ценности национально-патриотического служения, способны «сбивать прицел», терять правильность, крепость державного тонуса: вспомнить впадение в квислингианство (власть), анаэробное, инертное состояние (народ), протестное пособничество (интеллигенция), взрывающие изнутри государство. Сошлемся на типологические ситуации смуты XVII в.: безвластие, бездумная народная вольница, элитно-боярское компрадорство – смута конца XX – начала XXI в.: деградированная ельцинистская власть, нищий опустошенный народ, элитно-олигархическое компрадорство. С характерным

…не принять грядущей нови В ее отвратной наготе.

(Бунин)

Безответственная, самоубийственная полужизнь «игры в бисер» без боли о Родине, которая незабвенна, – отвратительна, но допустима. А коли так, – законно модельное размежевание, мыслительное обособление лицедеев социальной интеракции в горнем сущностно сплоченных, в дольнем явленчески разобщенных.

Вершина «власть». Легитимная система воздействия – влияния в опоре на убеждение – принуждение[61] реализуется в формах

– технически-институциональной – в соответствии с периодически выдаваемым формально конституирующим общесоциальным мандатом;

– сакрально-сакраментальной – согласно «давлению неумолимой неизбежности» (Франс) – под фирмой породы, рока («призвания»).

Первое – монархизм – до известных пределов (потеря функционально-функционерных – органических, управленческих – потенций), когда в невозможности отправлять полномочия – важнейшие дела предводителей монархи выпускают из своих рук, – как отмечал Гегель, – «вершина государства, собственная субъективная воля» правителя приобретает «по отношению к всеобщему и публичному лишь чисто формальный характер»[62]. И – упраздняется. Второе – отвратительная культовая автократия, когда, по выражению Ленина, один – «диктатор» лучше всех (!) знает, как, куда, когда вести. Мнимая героика чудодейственного всезнайства оформляется как культ личности – от «отца народов» Сталина (по квалификации на XIV съезде ВКП(б) Ворошилова, «тов. Сталину, очевидно, уже природой (?! – В. И.) или роком (! – В. И.) суждено формулировать вопросы несколько более удачно, чем какому-либо другому члену Политбюро») до заигравшегося в богдыхана Назарбаева, присвоившего себе помпезный титул «лидер нации». И – упраздняется (как мы теперь – post festum – прекрасно знаем).