В. Ильин – Россия и Запад. Борьба миров. Actio popularis (страница 13)
Власть, интеллигенция – идеократичны, обуреваемы тягой служить «высоте идеи». Народ – не идеократичен, ему чуждо стремление обслуживать, используя мысль Герцена, алгебраическую высоту идеи. Натурально, хочется взлететь к небесам обетованным, но – по острастке «лучше синица в руке, чем журавль в небе», – всеми фибрами души (по горькому опыту) народ отчаянно противится выступать статистом обмирщения «горячечных», часто пустых, утопических взглядов, единосущно принимая в расчет: «основание небесной лестницы, по коей хотим мы взойти в горние сферы, должно быть укреплено (! –
Но этого-то не достигается…
В эпицентре образующейся коллизии активны разновекторные движения: от (1) – реализм; от (2) – тиранизм; от (3) – идеализм. До вступления в фазу социального форсажа с подключением директивных объективирующих инструментов техно-, социоморфизма, коллизия могла бы микшироваться, а то и сниматься включением толерантных процедур легально-легитимной выработки, принятия общесоциальных решений, для чего требовалось бы развертывание ламинарных институционально конституирующих рычагов вовлечения и участия, омассовления гражданского строительства, политико-управленческого процесса. Однако такой естественный ход в виде прогресса парламентаризма, народовластия в Отечестве был заказан. По вине народа, не боровшегося за свои права; по вине власти, всемерно торпедирующей «увенчание здания», консервирующей архаичные самодержавные устои.
Как после цареубийства высказывал внедренный во властный корпус заинтересованный интеллектуал-интеллигент (автор «Манифеста» 29 апреля 1881 г. «Об укреплении самодержавия») Победоносцев, народовластие, парламентаризм – великая ложь, плодящая жизненные болезни (того!?) времени вроде религиозного релятивизма, этического нигилизма, отвлеченного рационализма. Посему: «Очистим внутренность, поднимем дух народный, осветим и выведем в сознание идею (! –
Просвещение народного духа, монархизм, этатизм, православие, – вот путь обустройства и перемен, за который в XIX в. ратовали Достоевский, Леонтьев, а в XX в. – высланные из страны страстотерпцы ФП.
(2) Власть программирует, затем технологически (техно-, социоморфизм) трансформирует жизнь. Продумывание такого диспозиционного строя человеческого существования своей предельной точкой имеет сталкивание идеальных – материальных начал антропного сущего.
Акцент целесообразно-целеполагательного момента в миротворении наводит на примат идеального. Выстраивается логичная картина: будирующая идея – омассовление идеи – преобразовательная ее объективация.
Достоинство картины – гуманитарный конструктивизм – утрирование креативного статуса антропной реальности, являющейся продуктом «абсолютного» созидания по дихотомизации: дочеловеческий универсум (неорганика, органика) суть богатство природы – человеческий универсум (надорганика) суть богатство культуры.
Недостаток картины – латентная радикальность, а значит, – безответственность. Одно дело – искусство – художественное проектирование – необязывающе-необязательные экзерциции in mente. Как у Сологуба: «Беру кусок жизни, грубой и бедной, и творю из него сладостную легенду, ибо я – поэт»[67]. Иное дело – жизнь – ответственная деятельность in re.
Примат идеального влечет смешение топологических модусов: in mente и in re, превращает политику в искусство – насилующее «искусство жить». Подобная стратегия устройства мира – патернализм – отеческое попечительство, покровительство со стороны власти, ее приспешницы, – падкой на высокомерную снисходительность интеллигенции. Но она (стратегия) претит народу, не понимающему и не принимающему патетику абсолютизма (максимализма, экстремизма) «государство – это я» (Людовик XIV); «Я и мой дом» (Фридрих Вильгельм IV); «хочу – казню, хочу – жалую».
Народу, подчеркивалось, нужны гарантии. Интенция на гарантии влечет завязанный не на идеи, а на реалии акцент неимпульсивного легально-легитимного момента миротворения. С диаметрально противоположной картиной: наличное – практическая схема преобразования наличного – массовизация схемы с ее претворением.
Достоинство картины – остракизм антигуманитарности – утрирование консенсуального статуса антропной реальности, являющейся продуктом «относительного» созидания по дихотомизации: актуальный универсум суть безусловное богатство – потенциальный универсум суть условное богатство.
Недостаток картины – латентная паллиативность, а значит, – сверхосторожность.
Оценка двух сценографий реальности с встроенным в ее контекст преобразовательным фактором навевает объемные философские квалификации: «идеализм – материализм» – содержательная типология сущего предельной общности – получает социально-политическую спецификацию, – а именно: идеализм тяготеет к гражданскому активизму по вектору потенциальное наполнение; материализм – по вектору актуальное наполнение. С приуроченными к ним инструментами: радикализм, дирижизм, волюнтаризм, субъективизм, деспотизм – мелиоризм, консенсуальность, толерантность, демократизм.
Различия – в отношении к «потенциированию» – переходу от модуса «идеальность» к модусу «реальность», от «логоса» к «вещественности» через становление. Опосредующая определенность «становления» в одном случае уточняется в модели необходимости преодоления акцидентального «недобытия», в другом случае – в модели необходимости поддержания субстанциального «положительного обладания».
Максимализм – минимализм в конструировании сущего в опоре на роль «идеальной формы – материального содержания». С профессиональных позиций, проблема серьезна, глубока, но снимаема – снимаема перспективой согласования фигур Lebenswelt с Wertswelt[68] или в более приземленной редакции – сообщения техно-, социоморфизму причастия природо-, культуроподобию[69].
Для спорого движения в сюжете, однако, прояснение морфологии явления – не главное; главное – архитектура властной космологии, выстраивающейся на альтернативе: возвеличивание ума-нуса, сконцентрированного в госаппарате, правительственной бюрократии, – возвеличение духа народа, сконцентрированного в «завете», «предании». Сосредоточение на идейном полете и рациональном расчете – сосредоточение на жизненной крепости, повседневной тверди; ставка на политический – в прочтении: «чистый», обслуживающий «Далекое» – разум; – ставка на обыденный – в прочтении: «практический», обслуживающий «Близкое» – разум. Творение «легендарного» – творение «насущного», – в том великое отличие, доктринально фундируемое абстрактной типологией «идеализм – материализм», в гражданском, социально-политическом преломлении имеющей нетривиально-инспирирующее истолкование: народ – косное подножие власти; – власть – корыстная прислужница народа.
Избавим себя от тщеты пространного разъяснения, почему выбор между взаимоисключающими возможностями на национальной почве делается в пользу власти. Однозначно-односложно – потому, что отечественный типаж правления до мозга костей – идеалистичный – отеческий. Не воля народа, вердикт «молчаливого» обывательского большинства – архимедов рычаг выживания; идеально-типическое проектирование, идеократическое программирование – «наше все» в постановке задач, выборе средств, принятии судьбоносных решений.
В некритически позитивистском мыслительном оправдании сказанного – при всей неожиданности заключения – участвовали и высланные на ФП корифеи философии, не расходившиеся с репрессировавшими их агентами новой-старой властной элиты, из полумрака царских гимназий вынесшие онтогенетический код – устав русской жизни: сарынь, на – кичку!
Выше всякого разумения: как в стране, с 1917 г. директивно насаждавшей воинствующий материализм, не нашлось случая привить его полномочным спецам властного корпуса.
Капитальнейшее conditio sine qua non российских реалий – первоисточная идеалистичность, рефлексия причин которой, конечно, требуя особой мысли, специфической формулы, тем не менее эксплицирует две эссенциальные черты нашего строя.
Первое: цивилизационное отличие России от Запада, который при всех упреках в прагматизме, консьюмеризме, бездуховности – живет, и весьма неплохо, по жизнеукорененной философии материализма.
Второе: затратно-досадные разломы, расколы двойчатки «власть – народ» в особенности в ситуациях форсированных – вынужденных рывков. Любая модернизация, реформация, инновация беспрепятственно налаживается там и тогда, где и когда санкционируется материальной народной волей. У нас же пробивание инициатив не «согласно», а «вопреки» – с неисчислимыми издержками силовых воплощений.
Одиозный финал властного идеалистического вопрекизма, питаемого нескончаемыми авантюрными мечтаниями, запусками фабрики грез, искусной промышленности покрывается обескураживающими исходами
– «час испытаний», взыскующий немедленного разворота всех лицедеев национального процесса к народу как единственному спасителю Отечества;
– народный бунт – бессмысленный и беспощадный, ломающий любое правление, но не настраивающий управления;
– прозрение окончательно зарывающихся визионеров – патерналистов по части вынужденного «сбережения народа» (иначе – не только «некем взять» – следствие порочного непотистского регламента оформления управленческой элиты[70], но и «нечем править» – следствие опустошающей дворы депопуляции).