В. Ильин – Россия и Запад. Борьба миров. Actio popularis (страница 14)

Как видно, печалование о народе возбуждается в «минуты роковые», времена чрезвычайные – приближения катастроф, угрозы утраты идентичности; народ – последняя надежда спасения. Как бы ни было ему плохо, он всегда всех спасает, ибо в нем «общенациональные связи прочнее личных и даже родственных»; самая сталь корчится на полях России, но не вышедший из народа просточеловек[71].

(3) Интеллигентское отрешенное образопроизводство «смущает», – подвергает эрозии сокровенные материально-жизненные опоры. Многосортное самоутверждение интеллигенции описывается довольно точным понятием «вариация», обозначающим малость изменения независимого переменного (функционала). Совершенно ясно – все интеллигентские поиски – происки поля purs senglots по сокровенному – данному вне труда, как пение птиц.

Верно, сие трудно воспринимать, оценивать, понимать в разрезе дискурсивного, но все же можно – в разрезе интуитивного, склоняющего к парадоксальному (коего много в нашем «разумно-неразумном» и даже «безумном» мире): мир несется к… гибели, но остается прекрасным. Воистину: от великого до смешного «от критики до клиники» (Делез) – никакой дистанции, ни малейшего шага.

Тезис Троцкого, будто «… эмиграция не может назвать ни одного имени, ни одной книги», ей «просто-напросто нечего сказать»[72] – запальчив, предвзят, преувеличен, несправедлив. Имелись имена, книги, слова. Однако по большей части – невнятные.

Растерзан мир, разрушена судьба, низвергнуты святыни; обстановка телесной боли, духовного мучения… Что же – образное самосознание в пророчествах выдворенных его носителей? Ограничимся звучащими декрещендо опусами Г. Иванова.

Опус 1.

Хорошо, что нет царя. Хорошо, что нет России. Хорошо, что Бога нет. … Хорошо, что никого. Хорошо, что ничего.

Ну, а что – хорошего?!

Опус 2.

И нет ни России, ни мира, И нет ни любви, ни обид — По синему царству эфира Свободное сердце летит.

Не уберечься от шквала набегающих вопросов: почему – эфира? Как – свободное? Куда – летит?

Идеальная вымученная модель «эфирной» реальности со «свободно» летящим «сердцем» – своим «нутром», которое ловит и не может поймать по недоумию выпроставший его выдохшийся интеллигент – первоисточно – terminus a quo исключена из corpus solidum как народа, так и власти, в общем, чурающихся пустяков издержанного, экзальтированного существования.

Сказанное, собственно, составляет неизбывную внутреннюю трагедию нашей интеллигенции, от одного берега отставшей, к другому берегу не приставшей. Трагедию жизненного эскапизма. О чем – на материале судьбической линии Г. Иванова исчерпывающе – Блок: «Он спрятался сам от себя, а хуже всего… то, что… не сам спрятался, а его куда-то спрятала жизнь, и сам он не знает, куда…»; слушая его стихи, «можно вдруг заплакать – не о стихах, не об авторе… а о нашем бессилии, о том, что есть такие страшные стихи ни о чем, и вместе с тем – как будто нет этих стихов, они не существуют совсем…»

Вершина «интеллигенция». «Твое только то, что ты отдал другим», – высказывает Иоанн Златоуст. «Что» и «кому» отдает, способна отдать интеллигенция? Поскольку Россия до недавнего «нашего» времени – вследствие абсолютно ненормальной ситуации всеобщности высшего образования – переживала период массового наращивания немассовой интеллигентской прослойки, ограничим дискурс отнесением мыслей к более или менее нормальной ситуации, где интеллигенция занимает приличествующую ей элитарную нишу общества. При этом референтную область значений рассуждений ограничим оценкой характера самоутверждения исключительно гуманитарной интеллигенции.

Плоскость «что». Исходя из межеумочной онтологической стати интеллигенции, не обинуясь, констатируем: поглощенная самоопределением, интеллигенция погрязает в имплозивных самооправдательных поисках. Поиск, искания, искательство – доподлинная аутентичная нива, стихия, стезя интеллигенции, держащейся исповедания: «если все больше людей будет следовать высоко нравственным идеалам, земле будет светлее, лучше, радостней».

Независимо от видоразличий воплощения идеалов инвариантна стать: самопреображение в реверсе – от социальности к нравственности, от социологизма к этизму; идеал овеществляется «подготовленными людьми». На данной ставной платформе группировались абсолютно несхожие (по темпераменту, убеждению, положению) агенты «томленья духа» от Достоевского до веховцев, от народовольцев (Фигнер) до анархистов (Бакунин, Кропоткин), ратовавших за воспитательную работу над собой, самообновление.

Плоскость «кому». Казалось бы, очевидный ответ – потенциальным потребителям высокого, глубокого – народу, власти – никак не проходит по вполне ясной причине: чем тоньше, заостреннее требующий серьезной преобразовательной работы над собой идеал, тем выше поднимают над действительностью крылья мысли, вконец разобщая сущее и должное, идеальное и реальное.

Тщательно выписываемыми отрешенными формулами не способны воспользоваться погруженные в пыль будней, прозу жизни ни власть, ни народ. Прибегая к противопоставлению Батая, «владетельница дум» наших бренных парит в «для-себя-бытии», тогда как потребители ее продукции – в «бытии-в-себе»; прямого моста между ними не наводится – «господа» мысли не взаимодействуют с «рабами» жизни.

Ввиду непрактичности, фантасмагоричности «нравственного идеализма» (Новгородцев), пронизывающего все фибры интеллигентской души, интеллигенция обслуживает только себя, точно кони в слякоть, вязнет в бездорожье незамощенного тракта – тракта безопорного умозрения, имеющего техническое именование – людизм – отстраненная игра ума.

Плоскости «что», «кому» дополняются релевантной плоскостью «как», о которой выше высказывалось. Традиционно воплотительная плоскость «как» получает в обсуждаемом случае инверсионную редактуру особого вида – нетехнологического отображения не во вне, а внутрь. Отсюда – антикреативизм, антиактивизм, апология не переустройства (революция, реформа, инновационная инициатива), а – самокопания с торговлей богатым ассортиментом от изощренного флегматизма до изощренного же сангвинизма. Авто «мобилизация-демобилизация» – колея самостроительства интеллигенции.

Стремление к высшему благу через «нравственную тревогу» (М. Аврелий); ревнительство о «высших целях» (Гете); «сутолоку журналистики» (Волынский); «слезное видение мира» (Бахтин) и народом, и властью расцениваются не иначе как паразитизм, иждивенчество, донкихотство (от леворадикальных – Писарев, анархисты, анархо-синдикалисты, махаевцы до праворадикальных – Бурачек, Аскочинский, черносотенцы – кругов), обрекавших на невостребованность поставляемой обществу «последней правды жизни».

Сведенные в систему три плоскости оформляют конфигурацию со знаковым отношением инцидентности – отсутствием попечения о «положительном мире».

Все имеет цену. По диктату умствования, людической безопорности, блуждания в заоблачных далях приходится расплачиваться. Счет выставляет мистерия перегонки идей, символической образности.

Символическая образность – вещественная нигдея; лицедействовать в ней – доподлинная трагедия. Трагедия – с горделиво выпрямленной спиной быть в человеческом мире без людей, печься о жизни без жизни, витать в «смятенном сумраке» (Гете) недостижимых высот с восходящим и ниспадающим в нем немоцартианским эмоционально-искренним позитивным духом.

Отечественная жизнь «уничтожается со святынь» (Леонов). Непростительная, недопустимая, непоправимая беда и вина русской интеллигенции – потворствование развалу, уничтожению традиционных жизненных святынь – святынь обыденного – материального – самотека повседневного существования. Последнее калибруется насквозь идеалистичными разлагающими чертами, заслуживающими отдельного поименования.

Созерцательность. Сорт «внечувственного» (как ни странно) непосредственно приобщающего к истине эйдетического познания, тематизацию которого в отечественной философии в довольно сбивчивой семантике проводили

– Степун: «…созерцание мира умными глазами (?! – без комментариев. – В. И.) стоит любой миросозерцательной глубины»[73] (не удержимся от ремарки: «созерцание мира» стоит «миросозерцательности»… Глубоко. Выпукло. Тем более, если принимать: содержательно глубочайшее – формально тавтологичное);

– Франк, отстаивавший идею завязанной на эмоциональную веру сердечной мысли (прямая рецепция баадеровского: «Бог есть истина», достойная наслаждения[74]).

Крен в дерационализацию познания (идущая от Чаадаева – Хомякова критика «самовластья» рассудка) навевает вычурную гносеологическую модель чувственно-веровательного (ср.: Радищев: «все, что они скажут, все слабо будет в отношении моего чувствия»)[75] поиска не аналитичной (научной) «истины», но синтетичной (интеллигентской) «правды» (альтернатива «истина» – «правда» концептуально оформлена Бердяевым как дихотомия дискурсивной – недискурсивной (судьбической) достоверности).

Квиетизм. Интеллигенты – интеллектуалы – правдоискатели, не борцы, не воители, не великомученики. Подобно Пигмалиону боготворят созданные мечтой образы, уповая на чудодейственное воплощение их вмешательством «высших сил», как овеществление Галатеи Афродитой.

В любых, самых немыслимых раскладах, – демонстрация тонких вибраций души, социализируемых просветительством – проповедью идеалов. Так поступал интеллигент XVIII в. Пнин, так поступали его последователи – интеллигенты XX в., усилия которых оптимизировал интеллигент Бобров, предлагавший завиральную модель бытия координального, обеспечивающего гармоническое союзничество существ богоудостоверением[76].