Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 143)
Это правдивая история. Она вошла, открыв дверь ключом, и окликнула: «Мам? Это я, Фана». И мать из кухни их большой квартиры крикнула: «Я здесь!» И они обнялись, встретившись в кухонном дверном проеме.
– Идем же, пошли скорей!
– Куда?
– Сегодня же четверг, мама!
– Ах да, – сказала Брюна Фабр, отступая к плите и совершая неясные жесты, словно защищающие эти кастрюли, посудные полотенца и половники.
– Ты же сама сказала!
– Но сейчас уже почти четыре…
– Мы вполне успеем вернуться к половине седьмого.
– Мне еще нужно прочитать тесты для продвинутых…
– Ты должна пойти, мама! Должна. Ты сама увидишь!
Только каменное сердце способно сопротивляться этим сияющим глазам, этим уговорам, этому уверенному тону…
– Идем же! – снова сказала дочь, и мать, ворча, пошла за ней.
– Только ради тебя, – сказала она уже на лестнице.
А в автобусе еще раз повторила:
– Только ради тебя. Мне это не нужно.
– Почему ты так говоришь?
Брюна ответила не сразу; она смотрела в окно автобуса на серый город, обступавший их со всех сторон, на мертвое ноябрьское небо, мелькавшее меж крыш.
– Ну, видишь ли, – начала она, – до того как убили Кази, моего брата Казимира, я, наверное, могла считать, что настало мое время. Но я тогда была слишком молода. И слишком глупа. А потом Кази убили…
– По ошибке.
– Нет, не по ошибке. Они охотились на человека, который переводил людей через границу, и упустили его. Так что им осталось только…
– Доложить в Центральное управление хоть о чем-то.
Брюна кивнула.
– Ему тогда было примерно столько лет, сколько тебе сейчас, – сказала она.
Автобус остановился, и на этой остановке село сразу очень много народу, люди толпились в проходе.
– И с тех пор, вот уже двадцать семь лет, всегда все слишком поздно. Для меня. Сперва я была слишком глупа, а потом стало слишком поздно. Теперь твое время. Я свое упустила.
– Ничего, ты сама увидишь, – сказала Стефана. – И времени еще вполне хватит, чтобы завершить круг.
Это История. Солдаты стоят в ряд перед дворцом с красноватыми стенами, в которых почти нет окон; их ружья взяты на изготовку. И прямо на солдат идут по камням молодые люди и поют:
И солдаты стреляют из ружей. И после этого молодые люди живут долго и счастливо.
Это биология.
– Да где же все, черт побери?
– Сегодня четверг, – сказал Стефан Фабр и тут же взорвался: – Проклятье! – потому что цифры на экране компьютера опять начали прыгать и мигать. Стефан был в толстом свитере, поверх которого надел еще пальто и шарф, поскольку биологическая лаборатория отапливалась только с помощью переносного обогревателя, и если его включали одновременно с компьютером, то тут же вылетали пробки.
– Между прочим, есть программы, благодаря которым это можно сделать за две секунды, – заметил он, с мрачным видом колотя по клавиатуре.
Авелин подошел, глянул на экран и спросил:
– Что это?
– Сравнение молекул РНК. Да я на пальцах мог бы это быстрее сделать!
Авелин, лысый, щеголеватый, бледный, темноглазый мужчина лет сорока, прошелся по лаборатории и нервно заглянул в пухлую папку с отчетами.
– Не могу я руководить университетом, пока все это продолжается! – пробормотал он. – Вообще-то, я думал, что ты тоже туда пойдешь.
Фабр ввел в компьютер новые данные и спросил:
– Почему ты так решил?
– Потому что ты идеалист.
– Правда? – Фабр чуть отстранился от компьютера, потянулся, покрутил головой, разминая мышцы, и сказал: – Но я изо всех сил стараюсь не быть идеалистом.
– Реалистом стать нельзя, им нужно родиться. – Его относительно молодой собеседник сел на лабораторный табурет, долго изучал покрытую шрамами и пятнами поверхность рабочего стола и наконец заявил: – Все, все разваливается!
– Ты что, действительно так думаешь?
Авелин кивнул и сказал:
– Ты же слышал то сообщение из Праги.
Фабр тоже кивнул, но промолчал.
– И на прошлой неделе… И на этой… И в следующем году будет то же… Это как землетрясение. Сыплются камни… все рушится… Только что было здание, и вот его нет. Историю всегда кто-то делает. А потому я и не понимаю, почему ты здесь, а не там.
– Не понимаешь? Ты серьезно?
Авелин улыбнулся:
– Совершенно серьезно.
– Ну хорошо. – Фабр встал и принялся ходить туда-сюда по длинной комнате, говоря на ходу. Он казался довольно хрупким, волосы седые, но движения юношески живые, точные. – Значит, наука или политическая активность, или – или: выбирай. Я верно тебя понял? Выбор – это ведь тоже ответственность. Так что собственную ответственность я выбрал вполне ответственно. Я выбрал науку и отрекся от любой другой деятельности. Кроме ответственной научной деятельности. Они там могут менять правила сколько угодно; здесь же они менять правила не могут, а если попытаются, я окажу сопротивление. Вот оно, мое сопротивление. – Он шлепнул ладонью по лабораторному табурету и резко повернулся. – Я читаю студентам лекции. И когда я их читаю, то хожу взад-вперед, как сейчас. Итак. На чем основывается мой выбор. Я с северо-востока. Ты помнишь, что творилось в пятьдесят шестом на северо-востоке? У меня убили и деда, и отца. В шестидесятом я приехал сюда, в университет, а в шестьдесят втором моего лучшего друга, брата моей жены… Мы с ним шли по деревенскому рынку и о чем-то разговаривали, и он вдруг остановился, умолк… Его застрелили. Вроде как по ошибке. Хорошо, да? Он был музыкантом. Реалистом. Я чувствовал, что я в долгу перед ним, перед ними – понимаешь? Что я обязан жить осторожно, ответственно, делать все, что в моих силах. И самое большее, что я сумел сделать, – это создать вот это. – Он обвел рукой лабораторию. – Это у меня действительно неплохо получается. В общем, я по-прежнему стараюсь быть реалистом. Насколько это возможно в данных обстоятельствах, которые имеют все меньше и меньше отношения к реальной действительности. Но ведь это всего лишь обстоятельства. Те самые обстоятельства, при которых я делаю свою работу так тщательно, как только могу.
Авелин по-прежнему сидел на лабораторной табуретке, опустив голову. Когда Фабр закончил свой монолог, он кивнул, помолчал немного и спросил:
– Но хотелось бы все же знать: разве это реалистично – отделять обстоятельства от работы, как это делаешь ты?
– Почти столь же реалистично, как отделять тело от души, – ответил Фабр. Он еще раз потянулся и опять воздвигся перед компьютером. – Я хочу ввести данные этих серий в компьютер, – сказал он, и руки его легли на клавиатуру, а взгляд уперся в столбцы цифр, которые он вбивал. Минут через пять-шесть он включил принтер и заговорил, не оборачиваясь: – Слушай, Дживан, неужели ты это серьезно? Ты действительно считаешь, что все разваливается?
– Да. Я думаю, эксперимент закончен.
Принтер скрипел и щелкал, и они заговорили громче, чтобы слышать друг друга.
– Ты хочешь сказать, у нас?
– И у нас, и везде. Они это отлично понимают там, на площади Рух. Ты сходи туда. И увидишь. Подобное ликование возможно, пожалуй, только по случаю смерти какого-нибудь тирана или провала величайшей надежды.
– Или того и другого.
– Да, или того и другого, – согласился Авелин.
Принтер зажевал бумагу, и Фабр открыл крышку, пытаясь вытащить смятый листок. Руки у него дрожали. Авелин, протянув свои ловкие и спокойные руки у него за спиной, склонился к принтеру и, заметив уголок листа, застрявшего в щели, вытащил его.
– Скоро, – сказал он, – у нас будет «Ай-би-эм». «Мактошин». Мечта всей жизни.
– «Макинтош», – поправил его Фабр.