Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 142)
Без четверти шесть раздался чудовищный грохот, а за ним наступила полная тишина. Эдуард, почему-то оказавшийся на полу, только начал подниматься, как молодой человек с места напротив пнул его в плечо.
– Поаккуратней! – рявкнул Эдуард, подбирая с пола портфель с бумагами – тот почему-то уехал в дальний угол купе.
В коридоре поднялся невнятный гам.
– Ой, ой, ой, – глупо повторяла соседка по купе.
Гул голосов стал громче, как бывает в театре во время антракта, – и в вагоне, и снаружи, на путях, что-то кричали, рассказывали, сравнивали, жаловались. Оказывается, поезд врезался в застрявший на переезде грузовик с сеном, и хотя никто не пострадал, кроме водителя грузовика – тот погиб на месте, – но паровоз сошел с рельсов, и придется ждать, пока из Брайлавы пришлют другой. Снова пустой промежуток – многоточие вместо точки. Эдуард немного походил взад-вперед по путям в косых вечерних лучах. Маневровый паровоз пришел почти в семь, с юга, не с севера, и потащил поезд назад, на запасной путь у местной станции под названием Исестно, даже не обозначенной в расписании поездов Северной линии по маршруту Красной – Брайлава. Здесь они и ждали. Настала ночь, и пошел дождь, и наконец пришел паровоз из Брайлавы и повез их дальше. В половине одиннадцатого прибыли на станцию Сумены. В поезде не продавали никакой еды, и на унылой станции Исестно тоже поесть было негде, но Эдуард не чувствовал голода, шагая под сводами ярко освещенного станционного здания в Суменах с портфелем в руке – больше никакого багажа он с собой не взял. Теперь, сойдя наконец с поезда, он чувствовал себя совершенно вымотанным. Он планировал приехать в половине седьмого, найти поблизости гостиницу, пообедать, но сейчас ему не хотелось ужинать среди незнакомых людей, хотелось домой. Его обгоняли другие пассажиры, торопясь через высокие двери наружу, в дождливую ночь.
– Такси?
– Давайте, – сказал он.
– Куда вам, господин?
– Каменная улица, четырнадцать.
– Это, стало быть, в Подгорном районе, – сказал водитель, подтверждая давние воспоминания Эдуарда о названии и о темно-синем утесе над поющим человеком – человеком под горой.
Такси тронулось в путь, дребезжа дверцами и замызганными окнами. В машине было темно и пахло уютно. Почти погрузившись в дрему, Эдуард встрепенулся, толком не соображая, где он, и снова почти заснул.
– Вы говорили, дом четырнадцать?
– Правильно.
– Вроде тот. Вот этот – двенадцатый.
Таблички с номером нигде видно не было. Дом, дождь, деревья, темнота. Эдуард расплатился с водителем. Тот пожелал ему спокойной ночи в сухой, вежливой манере северянина.
Три каменные ступеньки, по бокам – кусты и чугунная решетка, вроде ограды. Цифра «14» над резной деревянной дверью. Чужой город, чужая улица, чей это дом? Один из пары одинаковых ключей подошел с первой попытки. Эдуард открыл дверь, заглянул внутрь, шагнул через порог, но дверь оставил открытой на всякий случай.
Темно, ни зги не видно. Воздух сухой, прохладный. Где-то вверху дождь стучит по крыше. Больше никаких звуков.
Эдуард нашарил выключатель справа от двери. Хотелось сказать: «Я приехал». Кому? Он включил свет.
Прихожая оказалась гораздо меньше, чем почудилось в темноте. Эдуард только сейчас понял, что ощущал вокруг почти неохватное пространство, а на самом деле это была скромная, немного обшарпанная прихожая старого дома дождливой ночью. На черно-серых плитках пола постелена ковровая дорожка, потертая и не очень чистая. На комодике у стены лежала всеми забытая фетровая шляпа – шляпа его двоюродного деда. Светильник под абажуром желтоватого матового стекла. Входная дверь так и стояла открытой. Эдуард вернулся и закрыл ее, а кольцо с ключами машинально положил в карман брюк. Слева виднелась лестница. Дальше коридорчик, справа дверь, в конце коридора – еще одна, обе закрыты. За правой, верно, гостиная, в конце коридора – кухня. Должна быть еще столовая – возможно, по пути в кухню. Та самая темноватая столовая, где он слышал громкие старческие голоса. Нужно бы заглянуть в комнаты, но он очень устал. Уже несколько ночей плохо спал, а поездка в поезде с аварией, и неощутимой смертью, и долгим ожиданием совсем его доконала. Прихожая – еще куда ни шло, старая шляпа – ладно, а больше ему сегодня не осилить. Желтоватый свет освещал и коридорчик, и лестницу. Эдуард поднялся на второй этаж, придерживаясь за узкие лакированные перила. Наверху свернул, прошел к двери в конце коридора, открыл ее и включил свет. Он сам не знал, почему выбрал именно эту дверь, да и бывал ли наверху, когда гостил здесь в детстве. Это оказалась спальня – вероятно, самая большая в доме. Может быть, здесь спал двоюродный дед. Может, здесь он и умер, если только не в больнице. А может, это была комната дедушки, а может, ею вообще тридцать лет не пользовались. Комната была чистая, скупо обставленная – кровать, стол, стул, два окна, камин. Кровать аккуратно застелена, на старом синем покрывале ни единой морщинки. Верхняя лампа под стеклянным абажуром светила тускло, ночника не было.
Эдуард поставил портфель возле кровати.
Умывальня нашлась в другом конце коридора. Когда Эдуард повернул кран, в трубах раздалось одно только сипение; он подумал было, что воду отключили, но тут она хлынула из крана, красно-ржавая, а потом пошла чистая, прозрачная. Хотелось пить. Он напился из-под крана. Вода была холодная, с привкусом ржавчины и севера.
В прихожей стоял старый застекленный книжный шкаф. Эдуард постоял перед ним с минуту, но свет был слишком слабый, и названия книг ничего ему не говорили. Не в состоянии читать, он вернулся в спальню и откинул синее покрывало. Под ним оказались плотные льняные простыни и темное одеяло. Эдуард разделся, повесил пиджак и брюки в пустом платяном чуланчике, выключил свет и улегся в холодную постель в темной комнате, где дрожали отсветы уличного фонаря, пробиваясь сквозь дождь или сквозь листву. Эдуард вытянулся на кровати, положил голову на жесткую подушку и заснул.
Проснулся он солнечным утром, лежа на боку, и первое, что увидел, были скрещенные клинки – кавалерийские сабли на стене над камином. Он подумал – это просто орудие, служащее определенной цели, как иголка или молоток, только их цель, смысл их существования – смерть. Они были созданы, чтобы убивать людей; чуть изогнутые, по-прежнему не чищенные лезвия – это смерть; его собственная смерть, понял он вдруг так ясно и спокойно, потому что, пока его взгляд был занят клинками, мысль бродила по другим комнатам, которых он не видел вчера ночью, по тем комнатам, к которым у него были ключи, и двери их вели к жизни, к просьбе о переводе в здешний отдел Управления, к вишням, которые зацветут в горах в марте, ко второму браку. Все это еще будет, а пока достаточно этой минуты, этой комнаты, клинков и солнца. Он приехал домой.
Глоток воздуха
Это волшебная сказка. Люди стоят под легким падающим снежком. И что-то светится и слегка дрожит, издавая серебристый звон. Глаза сияют. Голоса поют. Люди смеются и плачут, пожимают друг другу руки, обнимаются. И что-то светится и слегка дрожит. Они живут долго и счастливо. А снег все падает на крыши домов, заметает парки, площади, реку.
Это старая история. В некоем царстве, в некоем государстве жил в своем дворце добрый король. Но страну его заколдовали. И хлеба сгорали на корню, с деревьев в лесу опадали листья, и все вокруг сохло и погибало.
Это камень. Обыкновенный булыжник, каким вымощена наклонная площадь перед старой крепостью с красноватыми стенами и почти без окон, которая называется дворец Рух. Площадь вымостили брусчаткой почти триста лет назад, и с тех пор по этим камням прошло множество ног – босых и обутых, маленьких детских ножек, и подкованных лошадиных копыт, и солдатских сапог, и колеса все катились и катились по этой площади, колеса повозок, тележек, карет, мягкие шины машин, гусеницы танков. И разумеется, по ней то и дело пробегали собачьи лапы. Бывали на площади и кучки собачьего дерьма, и кровь, но и то и другое смывала вода, выплеснутая из ведер, или льющаяся из шланга, или упавшая с неба в виде дождя. Говорят, нельзя полностью смыть с камня кровь, как нельзя и пропитать ею камень; она не оставляет следов. Часть брусчатки на нижнем краю площади Рух у входа на ту улицу, что ведет через старый Еврейский квартал к реке, раз или два разбирали на баррикады, и некоторые камни даже обнаружили, что умеют летать, но летали они недолго. Вскоре их вернули на прежнее место или заменили другими. Им, впрочем, это было совершенно безразлично. Человек, в которого попал летящий камень, падал как камень рядом с тем камнем, который его убил. Человек, которому прострелили голову, падал, и его кровь заливала этот камень, а может, и другой, камням-то все равно. Солдаты смывали кровь водою из ведер, тех самых ведер, из которых пили их лошади. А через некоторое время шел дождь. Потом снег. Колокола вызванивали время: часы, Рождество, Новый год. Танк остановился, давя камни своими гусеницами. Казалось бы, после такой тяжелой громадины должен остаться след, но на брусчатке не осталось ни единой отметины. И только ноги, босые и обутые, за столько веков стерли камни, пусть не до гладкости, но до своего рода мягкости, так что те стали как кожа. Ничем не запятнанный, не несущий никаких следов, равнодушный, камень действительно приобрел качество вещи, которую жизнь очень долго носила, точно одежду. Так что это весьма могущественный камень, и тот, кто на него наступит, может полностью перемениться.